Ищи меня где-то в небе

☁️

      Пробираюсь сквозь людскую толпу, что толкается локтями, спешит, сносит, стоит только немного отвлечься, зазеваться, замереть. Ты всегда брал меня за руку в местах, где скопления народа, потому что я всегда таких мест боялся. Я не могу сейчас отказаться, развернуться, убежать, потому что спешу на вызов. Спешу туда, где меня ждут.       Карета скорой помощи остановилась в километре от нужного адреса, потому что дальше — площадь и не проехать. Я проталкиваюсь через гурьбу разношёрстных людей, что спешат каждый по своим делам. На часах половина восьмого утра, на улице моросит дождь с градом, что весьма присуще для февраля… Все торопятся на работу, на учёбу, я же спешу на вызов к мужчине. Инфаркт по первым признакам, звонила жена, долго плакала и не могла толком объясниться, так нам передал специалист колл-центра. Я думаю сейчас только об этом мужчине, пробираясь через сутолоку, но вдруг… Слышу твой голос.       Знакомые до боли нотки вонзаются в сердце острыми спицами, проходят насквозь, на поражение. Я на секунду застываю, пытаясь вслушаться.  — Чимин? — снова твой голос где-то по правую руку. — Чимин! Чимин!       Я верчу головой, в попытках выветрить этот скрежещущий по душе, как пенопласт по стеклу, звук. Я вспоминаю, что спешу на вызов. Меня ждут там, ждут…  — Чимин??? Чимин!       Нет, нет, нет. Убегаю сломя голову, агрессивно расталкиваю людей, помогая себе чемоданчиком первой помощи. Несусь на всех парах, а ты зовёшь и зовёшь, будто бежишь за мной. Я ускоряю темп — ты тоже.  — Чимин!       Я подбегаю уже к краю площади, за ней нужный дом, держу курс прямо на него, мотаю головой, пытаюсь избавиться от твоих криков…  — Риси!       Замираю. Падаю на колени на краю площади. Дождь усиливается, градины становятся крупнее, они лупят меня по васильковой служебной куртке, я поднимаю лицо вверх, а град теперь оседает на моей коже, колет остро и точечно.  — Чимин??? — это уже не твой голос… — Ты что? Чимин? Что случилось?       Оборачиваюсь на своего напарника. Он немного отстал от меня в толпе, мы не ждём друг друга никогда, бежим всегда, как в последний раз, потому что в нашей работе на счету каждая секунда.  — Эй! Чимин! Ты не в порядке? Тебе плохо?  — В порядке, — я поднимаюсь с колен с его помощью. — Я в порядке, Сокджин. Бежим!       Мы преодолеваем оставшиеся несколько метров за считанные секунды. Лифт не работает, а потому мы поднимаемся на двенадцатый этаж пешком, резво перескакивая через ступеньки. Мы успеваем. Оказываем мужчине первую помощь, но забираем его в больницу. Грузим на носилки, с которыми уже подоспел водитель, сами лично несём его через всю площадь. Осторожно несём, тут спешить нельзя, диагноз серьёзный.       Рассматривая в окно мелькающие постройки, припорошенные градом, я думаю о его голосе. Я знаю, мне лишь показалось. Его голос всегда во мне, со мной… Я никогда не забуду его окрас, его интонации, даже если не услышу ещё добрые лет пятьдесят! Мне не даст забыть одна вещица, что у меня осталась.       Приехав домой после суток на смене, принимаю душ и забираюсь в постель. Укрываюсь молочным одеялом, чтобы отогреться, а немного погодя тянусь к подоконнику, ведь наша кровать расположена у окна. Достаю оттуда диктофон. Кручу его в руках несколько минут, раздумывая, а потом нажимаю на заветную кнопку.       «Чимин? Доброе утро, Чимин!.. Как ты? Уже проснулся? Ах, да, какой же я дурак… Конечно же, ты проснулся, раз слушаешь эту запись».       Я облизываю пересохшие резко губы, сглатываю ком в горле. Больно, очень больно слушать твой голос, Юнги.       «Должно быть, я сейчас где-то очень далеко. Где-то в небе. У меня сегодня сложный рейс Сеул — Нью-Йорк, впрочем, ты и сам это знаешь. Мы будем в полёте 14 часов, а лучше бы я был с тобой. Рядышком».       По моим щекам уже текут раскалённые слёзы, я тру нос, поставив запись на паузу. Достаю пачку бумажных платочков всё с того же подоконника. Вот бы заклеить этими бумажками душу. Вот бы избавиться от той пустоты, прикрыть её хотя бы… Что мне ваши платочки, если от них никакого стоящего толку?       «Чем ты думаешь заниматься в свой выходной? Расскажи мне. Отправь мне прямо сейчас смс, а лучше голосовое сообщение… Я послушаю, когда мы совершим посадку. Я буду знать все твои ощущения и мысли, буду знать планы. Скажи, тебе понравился мой сюрприз с записью голоса?»       Понравился ли он мне? Конечно.       Помню так, будто было вчера… Я в тот день пришёл со смены очень уставший, были тяжёлые сутки, был летальный исход пациента, потому я упал на постель и вырубился крепким сном, даже не встал проводить тебя в рейс. Я проспал часов пятнадцать, не меньше, а когда проснулся — обнаружил рядом с твоей подушкой диктофон и записку «Секретное послание для риси!»       «Я оставил для тебя бутерброды в холодильнике, на большее времени не хватило, прости. Позавтракай, как проснёшься, ладно?»       Меня словно током бьют твои слова. А где сейчас мне взять бутерброды, Юнги? Где? Кто мне их приготовит? Я достаю новый бумажный платочек, тру им свой красный опухший нос. Видел бы ты меня сейчас… Страшное зрелище.       Лучше не видь.       «Представь, что я сейчас рядом. Закрой глаза на минуту и представь… Я подхожу к тебе со спины, обнимаю крепко, дышу в шею. Целую. Ты, как всегда, вкусно пахнешь своим гелем для душа с ароматом зелёных яблок. Ты пахнешь свежестью, чистотой и нежностью. А я? Чем пахну я? Напиши мне, риси».       Грейпфрутом. Ты пах грейпфрутом, а я сейчас, как сумасшедший, как самый настоящий шизофреник, несусь к шкафу, где всё ещё хранятся некоторые твои вещи. Я достаю твой свитер, что ты любил больше всего… Надеваю его на себя, действую дёргано, резко. Возвращаюсь в постель.       Я принюхиваюсь к вороту. Он почти утратил запахи, но я периодически стираю твою одежду твоим шампунем. Да, стираю твою одежду твоим шампунем, представляешь, нори?! Я скупил уже несколько бутыльков, я ведь знаю каким ты пользовался. Запах выветривается достаточно быстро, но на первые дни мне хватает.       Нужно снова зарядить стирку. Грейпфрутовую.       «Мне пора, Чимин. Мне жаль заканчивать это моё тебе послание, но через пять минут за мной приедет служебная машина, потому… Я люблю тебя, риси. Я очень сильно тебя люблю. Сильнее, чем ты можешь даже себе представить, сильнее, чем весь мир».       Мой мир без тебя погиб. Моего мира без тебя попросту не существует. Мы с тобой поссорились накануне моей смены, не разговаривали целых двадцать четыре часа и тридцать пять минут. Я засекал. Ты сам позвонил мне, когда я ехал домой с работы, сам попросил прощения, а я извинился в ответ. Я всё помню, Юнги, всё. Я по сей день не могу поверить во всё, что произошло с нами в финале нашей с тобой истории…       Я порой забываюсь и говорю о нас в будущем времени. Это всё от того, что я жизни без тебя не помню и не представляю будущего, в котором нет тебя. Не будет. Все наши моменты, что нас связывали — живут на подкорке сознания. Я до сих пор, когда со мной приключается что-то, порываюсь схватить телефон и написать тебе. Позвонить. Я всё ещё живу тобой, Юнги…       «Я буду ждать от тебя ответ. Я всегда буду ждать тебя. Люблю. Твой и только твой Юнги».       Меня прорывает на бешеный вой на этих словах. Я скручиваюсь в клубок, лёжа на постели, я поскуливаю, размазывая нещадно соль, что стекает по щекам. Эта соль попадает на мои раны, они всё ещё свежие, они кровоточат. Как мне жить без тебя, Юнги?  — Как???       Я так и мечусь по постели, не в силах успокоиться. Я не могу есть, спать не могу… Ты даже во снах ко мне бесконечно приходишь.       Так и сегодня… Заснув после всех выплаканных слёз, я вновь вижу во сне тебя. Ты так прекрасен, нори. Так прекрасен… Кожа твоя только, правда, бледнее, чем обычно… Она контрастирует с твоими тёмными волосами и почти сливается с белоснежным одеянием.  — Юнги! — шепчу во сне… — Почему? Почему???       Ты молчишь. Смотришь на меня взглядом своим грустным. Не отвечаешь.       Я хочу до тебя дотронуться, но мне будто мешают какие-то невидимые силы, они связывают мне руки и ноги, я даже шагнуть не могу вперёд, чтобы оказаться к тебе ближе.  — Юнги…       Ты отрицательно качаешь головой, опускаешь взгляд. Ты разворачиваешься и уходишь… Куда?! Я с тобой!       Невидимые силы ослабляют хватку, я вырываюсь из этих призрачных сетей, шагаю за тобой. Ты разворачиваешься вполоборота.  — Юнги, пожалуйста… Ты ведь можешь вернуться? Пожалуйста. Неужели ты был несчастен со мной? Юнги…  — Я был самым счастливым.       Читаю это по твоим губам, потому что ты говоришь беззвучно. Ты вновь отворачиваешься, уходишь. Я спешу за тобой! Меня больше не держат те силы, что не пускали!  — Нет.       Снова читаю это по твоим губам. Опускаю отчего-то взгляд на твои ноги, ты босой. Тебе не холодно? Почему я сейчас думаю об этом? Мне не о том думать нужно, не о том. Мне нужно понять как задержаться в этом сне, как побыть рядышком с тобой, как пойти следом…  — Нет.       Меня что-то будто примагничивает к полу. Что-то тяжёлое, свинцовое примагничивает. Я не могу пошевелить и пальцем, а ты уходишь. Ты отдаляешься от меня с каждой секундой всё дальше и дальше, а я кричу, я плачу навзрыд!  — Юнги! Пожалуйста!       Ты уже совсем далеко, я вижу лишь твой силуэт. Рыдаю.  — Юнги!!! Нет, Юнги! Подожди меня, подожди же!       Ты сливаешься с горизонтом, испаряешься. Как только ты пропадаешь из поля зрения — на мир плотным облаком накладывается кромешная тьма. Я больше ничего не вижу, но меня снова отпускают невидимые силы и я бегу вперёд, ты ведь шёл по прямой дорожке, и я должен! Я бегу, но эта чёртова дорога никак не заканчивается. Я бегу, а над моей головой чёрные вороны. Я бегу, запинаюсь и качусь куда-то кубарем, но поднимаюсь и снова спешу следом. Меня кто-то резко толкает, и я будто падаю, лечу куда-то вниз, в бездну, на бешеной скорости лечу.       Я просыпаюсь от того, что меня будто бы бросили в свою постель. В нашу. У меня замёрзли конечности, а сердце сейчас будто выскочит, это очень неприятные ощущения… Но частые. Я теперь постоянно так падаю во сне, будто меня кто-то сталкивает вниз, будто я действительно лечу, а потом резко просыпаюсь от падения.       Сколько я проспал? Не понимаю. За окном темнота, значит ещё ночь. Или уже? Я наощупь нахожу бумажные платочки, что валяются в постели, вытираю пот со лба. Тянусь к ночнику, чтобы включить. Настенные часы с кукушкой показывают 03:15.       В горле пересохло, потому встаю с кровати, босиком шаркаю на кухню, нахожу в холодильнике апельсиновый сок и залпом выпиваю. Я слышу какое-то шуршание в нашей комнате, но меня оно уже не пугает… Привык.       Ко мне, похоже, второй месяц являются галлюцинации. Я научился их различать, даже справляться… Какой-то посторонний голос шепчет мне, чтобы я прикоснулся к тебе. Страшно… Он шепчет, что мне нужно отыскать тебя, вернуть, обнять… Очень страшно. Я спать не могу из-за этих голосов, ведь стоит мне сомкнуть глаза, они становятся громче. Вечера без тебя так заметно стали дольше, а ночи и вовсе бесконечными. Я вырубаюсь только от усталости после работы, или от слёз. Так и живу теперь…       Мне бы хотелось знать как себя ощущаешь сейчас ты. Мне бы хотелось подсмотреть одним глазом на твой мир, в котором нет места мне… Хотелось бы заглянуть, да вот только это невозможно. Люди уходят из нашей жизни, уходят, оставляя в ней след, оставляя раны вместо души, оставляя перемолотый кусок мяса вместо сердца. Люди уходят, а мы остаёмся. Когда-то и мы уйдём из чьих-то жизней, когда-то и мы останемся лишь болезненным, вечно ноющим воспоминанием. Навечно в этом мире.

☁️

flashback

 — Бригада №11, меня слышно?  — Бригада №11 на связи.  — Внимание, срочный вызов! Роженица! Вы — ближайшие к адресу. Повторяю, срочный вызов!       Включаем сирену и мигалки, тут же выезжаем, едва успев загрузиться в карету скорой помощи после предыдущего вызова. На дорогах пробки, но все расступаются, пропускают. Люди в этом плане пока ещё человечны.       Мчим на вызов, останавливаемся возле нужного дома, несёмся с Сокджином на пятый этаж из пяти. Водитель спешит следом, волочит носилки. Нас встречает мать роженицы, из комнаты уже слышны крики и мольбы о помощи. Ситуация в принципе рядовая, но необходимо поспешить.  — Не успеем, миленький, — мать девушки хватает меня за руку. — Рожает!       Заходим в комнату. Интерьер здесь простой, даже бедный: кровать, шкаф, тумбочка с телевизором, стол и два стула. Шторы с выцветшими ромашками. Телевизор, к слову, перекрикивает саму роженицу, и Сокджин просит убавить звук. Убавляют, но немного, это раздражает.       Приступаем к срочному осмотру. Мать была права… Рожает. В роддом не успеем, никак не успеем.  — Чистые пелёнки, тёплую воду. Срочно! — командую я, пока меняю перчатки на новые, стерильные. — Быстрее, женщина! Быстрее!       Девушка заходится плачем, а я стараюсь действовать оперативно, потому что знаю, что Сокджин мне в этом деле не помощник. Он всё может, он гений! Но роды — не его.  — Дыши, миленькая, дыши, — держу роженицу за руку, поправляя маску на своём лице. — Дыши! Давай! Скоро всё закончится.       На переферии слышу обрывки фраз, что доносятся из всё ещё включенного телевизора. Просил ведь убавить…       «Срочные новости! Внимание! Срочные новости!»       Моё внимание сосредоточено на девушке, но краем уха улавливаю слова ведущей новостей на федеральном канале.       «Пассажирский боинг 27N10, вылетевший из аэропорта Нью-Йорка — Ла-Гвардия, что должен был приземлиться в аэропорту Сеула — Инчхон, и пропавший с радаров за пять минут до посадки, потерпел крушение. По предварительной информации на борту было шестьдесят семь человек, включая шесть членов экипажа. Место крушения уже обнаружено, боинг упал за несколько километров от столицы Южной Кореи».       Перед глазами плывёт, а ноги мои, кажется, онемели, потому что я их совсем не чувствую. В моей голове гул. Глухой, но тяжёлый гул. Я смотрю на Сокджина, вижу шок на его лице. Я слышу как плачет девушка, как Джин успокаивает её, уговаривает тужиться. Я же… Превращаюсь в каменную статую. Нет, башню. Я превращаюсь в каменную башню, схожую на те в Таллине, как и хотел когда-то…       «Официальные власти сообщают, что командир боинга запросил экстренную посадку, но не успел, сразу же пропав с радаров. Президент Южной Кореи Мун Джэин уже передаёт соболезнования родным и близким погибших. На место крушения уже съезжаются все необходимые спасательные службы».       Я чувствую, что сейчас потеряю сознание. Смотрю на Сокджина стеклянным взглядом, мотаю головой, отрицая услышанное. Он всё понимает. Он тоже знает, что пилотом боинга 27N10 был Юнги.  — Милая, давай, ещё немного, — слышу голос Джина. — Вот так, давай.       Он не переносит роды, но берёт на себя всю ответственность, видя моё состояние. Я нахожу табуретку, на негнущихся добираюсь до неё. Сажусь. Достаю из нашего медицинского чемоданчика чистый спирт, прошу у хозяйки квартиры стакан воды. Опрокидываю в себя едкую смесь, от которой из глаз брызжут слёзы.       Я всё ещё не могу поверить. Я не хочу в это верить! Всё — сон. Сейчас я проснусь, а рядом он, мой Юнги, он обнимает меня крепко, смешно шевелит носиком во сне.  — Вам нехорошо? — участливо интересуется женщина.  — Оставьте его, — обращается к ней Сокджин.  — Что-то произошло? Что-то с моей дочерью? — причитает она.  — Всё с вашей дочерью будет в порядке! — гаркает Джин. — Оставьте его!       У меня нет слёз. Я чувствую, что хочу разрыдаться, но не могу. У меня просто безумно болит голова, она сейчас стала такая тяжёлая, что мне даже моргать больно. Я не чувствую конечностей, они — вата. Не могу соображать. Перевожу взгляд на Джина — он испуган. Я понимаю. Я всё ещё помню, что он не может принимать роды.       Соскребаю себя с табуретки, не помню как оказываюсь у кровати. Вижу, что процесс уже близится к завершению. Принимаю роды.       Плач младенца, что оповещает о своём приходе в этот мир, разносится на всю квартиру. Я, осторожно ополоснув его и укутав в пелёнку, передаю ребёнка матери. Мальчик.       Люди рождаются ежеминутно. Ежесекундно рождаются. И умирают тоже… Шестьдесят семь душ покинули этот мир разом. Шестьдесят семь душ, среди которых Юнги — пилот потерпевшего крушение боинга 27N10. Шестьдесят семь семей, оставшихся без частички кого-то родного, среди которых одна семья — я.       Мать роженицы, заметив моё состояние, снова протягивает мне стакан воды. Я снова добавляю в него спирт.  — Мне очень жаль, Чимин, — на глазах Сокджина слёзы, а я всё ещё не могу плакать, шоковое состояние. — Прими мои соболезнования.  — Так что-то всё же случилось? — снова лезет мать девушки. — Что-то не в порядке?  — Самолёт разбился, — бросает Джин. — Его родственник был на борту.       Родственник. Юнги не просто был моим родственником, он был кем-то гораздо ближе, он был моей душой, моим отражением. Он был моей единственной любовью, моей страстью и нежностью. Он был частью меня.       Знаете то чувство, когда лишаешься чего-то, будто у тебя отрывают руку? Так вот, у меня не руку вырвали, и даже не ногу. Меня души лишили. У меня забрали самого себя.  — Примите мои соболезнования, — бормочет женщина, а я киваю, тупо глядя в пол.  — И мои примите, — вторит девушка. — И спасибо вам. Спасибо, что спасли жизнь.       Мы действительно спасли жизнь. Девушка не доехала бы до роддома без последствий, ребёнок бы попросту не выжил.  — Посмотри на него, — мать девушки сидит на постели, рядом с ней. — Посмотри на этого малыша. Он только что родился, а у него такой мудрый взгляд, такой умный…  — Правда, — соглашается молодая мама. — Очень мудрый.       Я, слыша их разговор, вновь встаю и вновь на негнущихся подхожу к постели. Сам не знаю почему — прошу дать посмотреть. Девушка протягивает мне крошечный свёрток, я беру его на руки и застываю… Я верю в переселение душ, верю в прошлые и будущие жизни, верю, но никогда с этим не сталкивался. До сегодняшнего дня.       У младенца глаза Юнги.       Я помню все его детские фото, коих немного, ведь он вырос в детском доме. Всего пара фотокарточек такого возраста, но взгляд… Он такой же.       Я плачу. Из моих глаз только сейчас начинают течь слёзы, они капают на пелёнку, смачивают её солью, а я, потряхиваясь и задыхаясь, никак не могу успокоиться. Перед глазами моими страшная пелена, в которой есть лишь один свет — глаза младенца.  — Простите, — обращается ко мне девушка. — Как вас зовут?  — Чимин.  — Чимин. Какое чудесное имя! Вы спасли моего сына, потому я хочу назвать его в вашу честь!       Мотаю отрицательно головой, вытирая слёзы. Краем уха снова слышу новости, в которых говорят, что необходимые службы уже добрались до места крушения…  — Назовите его Юнги.

☁️

flashback end

      Год и три с половиной месяца пролетели как один день. Ты умер осенью. Ты умер за несколько дней до нашего отпуска. Ты умер за несколько дней до нашей свадьбы.       Я до сих пор ношу кольцо, что ты подарил мне, когда мы вернулись из Таллина. Я его не снимаю, берегу, всегда носить буду. Я всё ещё помню нашу клятву, данную небесам.       Знаешь, я думаю та клятва гораздо важнее штампа и бумажки, на которой чёрным по белому «Свидетельство о заключении брака». Да к чёрту эти бумажки, к чёрту! Мы обручены, Юнги. Мы — пара. Перед Богом, перед миром, перед друг другом. А бумажки эти даже на территории нашей страны не действуют.       Я недавно навещал ту семью. Я периодически заглядываю к ним, чтобы справиться о здоровье малыша Юнги. Знаешь, я не ошибся, он — твоя копия. Я не могу бывать у них слишком часто, потому что мне больно наблюдать за тем, как он растёт, хоть я и рад бесконечно, что твоя душа — в нём.       Душа душой, а вот тело… Крушение самолёта несёт непоправимый урон телам пассажиров. Идентифицировать останки совершенно невозможно, реально лишь сделать экспертизу ДНК, взяв анализы у родственников, да вот только у тебя нет и не было кровных родственников!       Спасательные службы нашли фрагменты твоего тела лишь методом исключения. У шестидесяти пяти из шестидесяти семи пассажиров — были семьи. Все они сдали генетический материал, чтобы идентифицировать родственников. У тебя и ещё одной женщины — никого. Распознали лишь по половым признакам. А если бы это был мужчина? Я бы ведь даже не был уверен, что прихожу на могилу именно к тебе, а не к какому-то постороннему человеку…       Причина крушения боинга — терроризм. Никто не знает, что происходило на борту, никто никогда не узнает… Вы просили о помощи, просили о разрешении экстренной посадки… Не успели. Вас взорвали, разнеся судно на миллионы осколков, а тела людей — на фрагменты.       Экспертиза — очень сложный и длительный процесс. Потому, когда она подошла к концу, я не знал радоваться мне или плакать. Когда специальные службы привезли на кладбище… Я не хочу, не могу об этом вспоминать. Я не настолько сильный.       Знаешь… Признаться честно, раньше я боялся одного. Я ревновал тебя ко всем и к каждому, ревновал к коллегам, к Шинджу, что, кстати, тоже была на борту… Мне стыдно теперь за мою ревность, но одно я знаю точно. Раньше я думал, что не переживу, если ты бросишь меня, если уйдёшь…       Лучше бы ты ушёл. Лучше бы ты ушёл к Шинджу, или к кому-то другому… К девушке, к парню. Лучше бы ты бросил меня, унизил, лучше бы наплевал на меня, но жил… Лучше бы ты был жив, пусть и не со мной.       Опять эта чёртова «бы». Как же ненавижу! Если бы я только знал, что нам так мало времени отмерено, если бы знал… Я бы всё исправил, всё изменил. Я бы вёл себя иначе, я… Не пустил бы тебя в тот рейс. Я сам лично сломал бы тебе ногу или руку, подобрав во дворе булыжник, я сам бы тебя вылечил, но не пустил бы на верную гибель.       Мы даже не попрощались. Та запись на диктофоне осталась последней, что ты мне оставил. Я даже не знаю прочитал ли ты мои смс, ведь ты не ответил на них тогда… У вас был сложный рейс в Нью-Йорк, потом сон и рейс обратно. Ты редко отвечал, работая, потому что там совершенно не до этого.       Надеюсь, ты хотя бы прочитал последние мои тебе признания, нори.       В моей жизни долгое время не было эмоций. Я будто отключил их, вернее, организм их отключил от шокового состояния. Я даже посещал психотерапевта в тайне от коллег, разумеется. Он не особо помог, не помог отпустить, но с ним я стал чувствовать.       Боль. Опустошение. И всё.       Я часто плачу, когда остаюсь один, а это практически всегда. Я часто смотрю ночами на звёзды, сидя в обнимку с твоим свитером, что пахнет грейпфрутом. Я пытаюсь вычислить где ты. На какой из планет? Уверен, рай есть, он на небе, а ты сейчас именно там. Уверен, мы когда-нибудь обязательно встретимся.       Благодаря специалисту, кроме ощущения боли и опустошения, у меня появилась мечта. О ней никто не знает, ни Тэхён, ни тем более родители… Я мечтаю о небесах. Мечтаю поскорее оказаться рядом с тобой.       Признаться честно, я думал о самоубийстве… В какой-то момент мне стало так невыносимо больно, что я сказал своему психотерапевту:  — Хосок, я покончу с этим дерьмом, понятно? Я покончу раз и навсегда! Не могу! Не хочу больше жизни без него.       Он тогда посмотрел на меня грустным взглядом и сказал то, что полностью перевернуло моё мнение:  — Представь, Чимин. Представь, что рай и ад действительно существуют. Представь, что Юнги в раю, а он несомненно в раю. Представь, что вы можете там встретиться…  — И что? — неторопливо тогда спросил я. — Что???  — Самоубийцы не попадают в рай.

***

      Сегодня ко мне снова должен заехать Тэхён. Он обещал быть один, ведь прошлый их приезд не увенчался ничем хорошим. Меня надолго накрыло, а потому Чонгуку пришлось увозить своего племянника обратно. Мы вместе хотим съездить в гости. На кладбище.       Тэхён приезжает вовремя, забирает меня на своей машине и мы направляемся туда, где вечная тишина. Туда, где кружат чёрные вороны, прямо как в моих снах…       Я кладу рядом с мраморной плитой цветы. Гиацинты. Белые, лиловые, фиолетовые… Я каждый раз оставляю на них заказ в цветочном, что неподалёку от дома. Там работает очень понимающий продавец-консультант, его зовут Намджун, и он всегда рад помочь. Мы даже сдружились за этот год с лишним. Он знает, что один раз в неделю я прихожу за гиацинтами. Он не задаёт лишних вопросов, лишь заказывает их заранее специально для меня.       Для тебя, Юнги.       Гиацинты я прошу не перевязывать лентой, потому что всегда раскладываю их непроизвольно, окружая тебя цветами, как ты всегда окружал ими меня.       Зима. Сейчас на дворе зима, а потому я украшаю твоё белое покрывало. Я раскладываю гортензии яркими точками по твоему покрывалу, оставляя тут и там цветные метки. Смахиваю снег с плиты, скольжу взглядом по лицу… Я знаю, что твоя душа уже проживает новую жизнь на Земле, знаю, что здесь, под снежным покрывалом — ты. Вернее, твои фрагменты, как бы ни было больно об этом говорить… Я знаю, что там, на небесах, тоже ты. Кто знает, может, ты наблюдаешь за тем, как я прихожу к тебе еженедельно, как стою здесь по несколько часов летом, и чуть меньше зимой. Как Тэхён тебя навещает, и Чонгук тоже. И Сокджин.       Я верю, ты всё видишь.       Я верю, ты меня обязательно дождёшься.       Ты сам так сказал в своём последнем голосовом послании, записанном на диктофон.  — О чём ты думаешь сейчас? — спрашивает Тэхён, когда мы едем обратно, а я гляжу прямо перед собой — в лобовое.  — О его словах. Об одном случае.  — Расскажешь?  — Расскажу.       Я не помню какого цвета были стены в лифте, что нёс нас на бешеной скорости прямиком к звёздам, пока мы, сумасшедшие и влюблённые, целовались, ловя губами друг друга, но я помню какого цвета была твоя рубашка, помню твой запах, а ещё слова, которые ты сказал мне в тот вечер…  — Что он сказал?  — Ответил на вопрос, — я нервно перебираю подол рубашки, что торчит под расстёгнутой курткой.  — На какой?  — Я спросил его, — всхлипываю, потому что, вспоминая, по моим щекам вновь текут слёзы. — Я спросил его однажды… Что мне делать, если его когда-то не станет? Глупый вопрос, знаю, но все рано или поздно им задаются…  — Он ответил что-то конкретное?  — Да, — киваю, растирая переносицу. — Он ответил: «Ищи меня где-то в небе».