Чужие грезы

      Вопреки всему, что говорили, Вэнь Жохань любил своего омегу больше всего на свете. В периоды неудержимого горения он трепетно прижимал его к себе, боясь оставить лишний синяк на коже, нежно гладил по волосам и дышал им. Дышал медленно, глубоко вбирая аромат, и целовал податливые губы со всей лаской и осторожностью, на которую был способен, ничего не ожидая в ответ. Все горение они проводили в покоях Вэнь Жоханя, но никто из слуг не мог бы даже предположить, что Вэй Усянь не делил с ним постель довольно давно. Одного хлесткого «нет» с его стороны хватало, чтобы Вэнь Жохань поразительно легко уступал. Ему хотелось. Хотелось до изнеможения и болезненной тяжести внизу живота, но внутренний зверь всегда уступал, стоило ему только наткнуться на презрительный грозовой взгляд. Вэй Усянь никогда не испытывал к нему теплых чувств. Только если в самом начале… И то, весьма сомнительно. Он открыто плевал ему в лицо своим пренебрежением, высказывал, все что вздумается, но поразительно умел сгладить углы и успокоить. Если бы он тогда попросил, просто попросил Вэнь Жоханя остановиться, а не бросился к Вэнь Чао, очертя голову, тот бы никогда не посмел поднять на него руку. Только не на своего супруга. При жизни они часто грызлись с Вэнь Хоаэн, такой же упрямой гордячкой альфой, что и сам Жохань, и, если ее хотелось прикончить, то при виде Вэй Усяня в густых порослях темной души распускались ирисы.       Вэй Усяня хотелось беречь, спрятать от всего мира и собственных сыновей в частности, чтобы тот смотрел только на него. Впервые Вэнь Жохань встретил его на улице, босяком, ворующим чужие украшения и срезающим кошели. Увидел и больше никогда не мог отвести взгляда. Вэй Усянь не нуждался в его защите, сведущий в темной практике, он был куда сильнее и талантливее любого из клана Вэнь, но Жохань умел убеждать. Дети в его руках были оружием, которое после обернулось против него самого. Сыновья испытывали к Вэй Усяню странного рода привязанность и глубокую симпатию, которой омега с ними щедро делился. Он смотрел на Вэнь Сюя с гордостью, ласково трепал по голове Вэнь Чао, когда тот, обладая столь же скверным отцовским характером, пытался неудачно вставить остроту. Недовольные и хмурые, они всегда смягчались при одном только виде улыбчивого Вэй Усяня, приветствовали его теплыми и радушными объятиями. А еще без всякого страха звали его «папой». Хотя Вэнь Жохань строго это запретил.       Вэнь Жоханя глодала ревность. К собственным детям. Старший представился альфой довольно давно, а младший лишь входил в отвратительную пору буйства юности, первого горения и становления своей сущности. Возможно, это было глупо и низко: Вэй Усянь им заменил наставников, друзей и мать, однако он все еще оставался не меченным омегой. Тем, на кого оборачивались на улицах Безночного города и далеко за его пределами. Но спрятать Вэй Усяня, к огромному сожалению, было невозможно.       Мягкий, почти призрачный свет скользил по покрывалу и смятым простыням, обнимал тревожно спящего супруга со всех сторон, словно надежный кокон. Третья палочка благовоний почти догорела, и по покоям вместе с приятным вишневым ароматом гулял сизый дымок. Луна робко подглядывала из-за приоткрытого окна, словно стеснительная девочка, и, казалось, даже в смущении пару раз отводила глаза. Совет кланов подходил к концу, оставался лишь крайний день, полный в основном обсуждений по поводу грядущих праздников и различных именин, но Вэнь Жохань благоразумно не отпускал Усяня от себя.       Вэнь Жохань рассеянно перебирал жесткие пряди, расчесывая их пальцами, гладил кончиками пальцев холодную щеку и чуть приоткрытые губы, когда Усянь простонал сквозь сон что-то невнятное и придвинулся ближе к источнику тепла. Жохань осторожно обнял его поперек торса и притянул к себе. Усянь заворочался в объятиях, устроил голову на сгибе чужого локтя поудобнее и затих. Во сне он всегда неосознанно тянулся к Жоханю, когда они ночевали вместе, доверчиво прижимался, оплетал руками и ногами так, что под утро было не отцепить.       — Жохань… — сонно протянул Усянь через какое-то время, когда сам он успел уже немного задремать.       — Да? — бархатно отозвался Вэнь Жохань, в принципе, готовый к тому, что супруг, в который раз говорил во сне. Иногда он рассказывал поистине ужасающие вещи, полные кровавых подробностей и адского пламени, а иногда просто нес милую чепуху про редис в свадебном ханьфу. В любом случае, слушать было довольно увлекательно.       — Руку спусти пониже, тяжело, — пробормотал Усянь приглушенно и развернулся к супругу лицом, трогательно утыкаясь носом в выемку между ключицами. Жохань едва слышно усмехнулся себе под нос, ладонь послушно сместил на бедро и коротко прижался губами ко лбу Усяня.       Тот лениво приоткрыл один глаз, осоловело моргнул и улыбнулся почти пьяно. Потянулся к Жоханю сам, ловя губы своими, а затем, как ни в чем не бывало, снова уткнулся носом куда-то ему в грудь и засопел.       — Значит ли это, что я прощен, и ты больше не злишься на меня? — осторожно поинтересовался Жохань, пристально вглядываясь в любимое, разморенное сонливостью лицо. Вэнь Жохань честно выждал положенные две минуты, прежде чем многозначно огладить мужнее бедро и провокационно забраться под рубаху.       — Дай поспать, изверг, — забавно фыркнул Вэй Усянь, по руке стукнул совершенно не ласково, но прижался теснее и больше не отодвигался до самого утра.

***

      …Цзян Чэн резко сел на кровати, бессмысленно пытаясь ухватить осколки собственного сна. Даже руку вперед упрямо вытянул с подрагивающими от нетерпения пальцами, но так и не смог ухватиться за ускользнувший фантом. Желанный запах корицы с легкими нотками лотосовой сладости витал в его покоях так явно, словно омега, с которым он столкнулся когда-то давно, только что сидел у его постели, водил по ладоням и нежно сжимал пальцы. Цзян Чэн на пробу даже поднес руки к лицу, но не смог уловить и мимолетного намека на приятный аромат. Воображение тут же нарисовало длинные черные волосы, похожие на воронье гнездо, изысканное сиреневое ханьфу с широкими рукавами и расписным поясом, а затем и шкодливую улыбку на лице, укрытом мрачной тенью неизвестности.       Он не видел этот сон уже довольно давно, с тех пор, как вернулся в Пристань Лотоса с очередных нудных смотрин, на которые его с суровым видом отправила матушка. Предполагаемых женихов он осмотрел без должного внимания, окинул каждого равнодушным взглядом, а затем с чистой совестью направился домой. Цзян Чэну всегда казалось, что, взглянув на кого-то другого, он предаст того человека, которого воспроизводила память. Почему-то его образ казался Цзян Чэну чрезвычайно важным, образ, который постепенно угасал в памяти, как бы он не старался запечатлеть.       Какое-то время Цзян Чэн лежал, бессмысленно гипнотизируя взглядом потолок, а затем услышал шорох за дверью и напрягся. Тихонько скрипнули створки, и рука Цзян Чэна бездумно выхватила из рукава ночных одежд печать. Саньду вырвался из ножен следом, рассек воздух с характерным свистом и прыгнул к хозяину, звеня от напряжения.       — А-Чэн, у тебя поразительные рефлексы для спящего, — ласково заметил Цзян Фэнмянь и без всякого страха шагнул к постели сына, отводя указательным пальцем застывший перед его лицом клинок. — Прости, что разбудил. Ты кричал во сне, и я решил проверить, — попробовал неловко оправдаться Цзян Фэнмянь.       — Это вы простите, отец. Я не хотел тревожить ваш с матушкой сон. Стало быть, она тоже не спит? — напряженно поинтересовался Цзян Чэн, попытался скатиться с кровати, однако с неким удивлением понял, что дрожит.       Цзян Фэнмянь как-то неопределенно отмахнулся от крайнего вопроса сына, плавно опустился рядом с ним и ненавязчиво толкнул ладонью в грудь, заставляя лечь обратно. Цзян Чэн безропотно подчинился негласной просьбе и с тяжелым вздохом опустился на неудобную подушку. Отец принялся по привычке перебирать спутанные после сна длинные пряди, терпеливо дожидаясь, когда Цзян Чэн окончательно придет в себя.       — Ты не поднимал меня своим криком с шестнадцати лет. Что ты видел на этот раз? — без единой тени упрека спросил отец. — Горящую Пристань? Или те самые рубиновые глаза во тьме, о которых ты так часто раньше говорил?       — Я уже далеко не маленький мальчик, нуждающийся в постоянной опеке, отец, — с трудом сдерживая внезапно нахлынувшие злость и раздражение, процедил Цзян Чэн. Его тон был далек от безупречного, однако отец, казалось, даже не заметил подобного пренебрежения.       — Разумеется, нет, — согласно кивнул он с все той же ласковой улыбкой. — Ты отчаянно просил кого-то не уходить, — добавил отец с некой опаской. Брови его хмуро сошлись на переносице, а на дне зрачков разлилось отчетливое беспокойство.       — Пойдемте, я провожу вас, отец. Матушка будет беспокоиться, а утром отыграется на мне, — хмуро выдавил из себя Цзян Чэн и рывком поднялся. Он стянул волосы в неряшливый хвост, накинул поверх нижних одежд пурпурную накидку, чтобы не возиться лишний раз с поясом, а затем любезно подставил опечаленному отцу локоть.       Тот тяжко вздохнул, но поднялся следом. Они двинулись к родительским покоям, как две безмолвные тени, одиноко скользящие среди миров. Цзян Чэн с трудом подстроился под неторопливую и уже немного неуклюжую поступь отца, хотя мышцы — заведенные пружины — требовали немедленно дать неугомонной энергии выход. Он привык подрываться среди ночи от сигнала тревоги, привык прыгать в сапоги и тут же уноситься на Саньду на другой край Пристани, если того требовали обстоятельства. Жить размеренной жизнью было для Цзян Чэна сложно. Шальная кровь каждый раз подстегивала его к битвам, заставляла изводить себя тренировками и протяженными медитациями.       Только так он мог избавиться от ночных кошмаров.       Однако те отступили сами, едва ему минуло тридцать. Должно быть, исчерпали все, чем могли хоть как-то напугать Цзян Чэна, а потом стали изредка напоминать о себе огнем, алыми глазами и исчезающим в цепком мраке омегой. Омегой, которого Цзян Чэн никогда бы не отпустил, если бы смог догнать на многолюдной ярмарке.       Так некстати вспомнился высокий силуэт Вэй Усяня, что воскресил в памяти другой, более хрупкий и утонченный. В груди заворошилось что-то нехорошее и темное, злое и жгучее, то, что Цзян Чэн пытался подавить в себе весь последующий день после знаменательной встречи, но так и не смог. Он и сам не до конца понимал природу этих противоречий, которые медленно разбирали душу на части. Одна рвалась посмотреть на чужого омегу поближе, а другая требовала держать себя в руках и, собственно, те самые руки подальше.       — А-Чэн, я знаю, что ты сильный. Но помни, что у тебя есть мы с матерью и А-Ли, — внезапно сказал отец и посмотрел на сына до обморока проникновенно. — Ты всегда можешь поделиться со мной тем, что тебя беспокоит. Я знаю, что не всегда был образцовым отцом, однако, все еще надеюсь, что не поздно это исправить.       — Бремя делает вас ужасно сентиментальным, отец, — предельно ровно отозвался Цзян Чэн, стараясь не сбиться с шага. Что же у него за дар такой, видеть людей насквозь? Особенно когда они сами пытаются скрыться от мрачных мыслей.       — Скажите… — Цзян Чэн неловко замялся, а затем предсказуемо нахмурился, злясь на свою несобранность. Отец, напротив, заинтересованно взглянул на сына и не стал его торопить. Должно быть, боялся спугнуть внезапный порыв откровения. — Вы ведь знакомы с Вэй Усянем лично?       — Да. Мы виделись минувшим днем, если ты об этом, — согласно кивнул Цзян Фэнмянь. — Ты уже не в первый раз пытаешься завести разговор о господине Вэй. Не думаю, что дело в простом любопытстве, верно?       — Сложно сказать, — как-то совсем утомленно выдохнул Цзян Чэн, о чем, впрочем, мгновенно пожалел. Отец предсказуемо заволновался, в локоть вцепился крепче и чуть прикусил нижнюю губу. — Какой у него аромат? У Вэй Усяня?       — Ты думаешь?..       — Просто ответьте, прошу вас, — Цзян Чэн позорно зажмурился, сам толком не понимая, что именно жаждет услышать от отца. В любом случае, каким бы не оказался ответ, нечто в груди не успокоится так просто.       — Господин Вэй пахнет черемухой и, кажется, совсем немного яблоками, — скованно выдавил Цзян Фэнмянь и внимательно посмотрел на бесстрастное лицо сына. Цзян Чэн кивнул отцу с благодарностью и замолчал. Напоследок он лишь пожелал Цзян Фэнмяню хорошо отдохнуть остаток ночи и поспешил скрыться с пытливых родительских глаз.       Аромат, определенно, был не тот, но легче от этого почему-то не стало.

***

      Цзян Чэн почувствовал что-то неладное, еще когда во время обеденного перерыва за ним пришли слуги Цишань Вэнь и вежливо попросили следовать за ними. Подозрения, что ничего хорошего из этой затеи не получится, укрепились, когда они свернули с основных тропинок и направились вглубь неприветливо скалящихся гор. Перед дверью целителя Цзян Чэн оказался как-то внезапно, сам не помня, как и когда именно ноги принесли его сюда. Он вошел с коротким предварительным стуком и тут же столкнулся с Вэй Усянем. Тот подпирал стену возле входа, скрестив руки на груди, и сверлил тяжелым грозовым взглядом одну из двух занятых кушеток, безмолвный и почему-то пугающий своим деланным равнодушием. Цзян Чэн проследил за его взглядом и наткнулся на виноватый вид перебинтованной сестры.       Казалось, кинуться к ней с взбешенным рыком и придушить на месте, не позволяло лишь присутствие супруга Верховного заклинателя. Цзян Чэн с трудом совладал с желанием самостоятельно осмотреть А-Ли, а затем устроить ей хорошую взбучку, но взглядом наградил таким, что она неуютно передернула плечами.       — Приветствую второго господина Цишань Вэнь, — Цзян Чэн церемониально поклонился стоящему перед ним мужчине, но тот лишь досадливо махнул рукой, как какой-то простолюдин.       — Оставьте церемонии на потом, Цзян Ваньинь, — небрежно бросил он с таким видом, словно Цзян Чэн его, как минимум, оплевал. — Просто будьте с ней помягче. Вопреки боевому настрою девы Цзян, пострадала она ощутимо. Наши лекари позаботились о ранах и восстановлении нормального потока ци, но ей нужны отдых и спокойствие.       — Могу я узнать, что случилось с моей сестрой? — спросил Цзян Чэн и одарил Вэй Усяня тяжелым, почти угрожающим взглядом. Он предусмотрительно скрестил руки за спиной, чтобы не дай великие Небожители, не выхватить в пылу гнева меч. Голос у него и так опасно звенел не хуже любой стали.       — Дева Цзян и мой воспитанник, Вэнь Цюнлинь, решили, что им позволено в одиночку бродить по окружным горам Цишань, за что и поплатились, наткнувшись на гнездо янтарных пауков. На редкость озлобленные твари, когда кто-то угрожает их кладке. Им повезло, что совсем рядом шла ночная охота, и их вовремя заметили. Мой воспитанник уже получил положенное ему наказание, и понесет его, как только будет в состоянии. Думаю, судьбу вашей сестры вы можете решить и сами.       — Ее наказание будет равно ее вине за непослушание и угрозу жизни адепту вашего ордена, — холодно отрезал Цзян Чэн и снова взглянул на сжавшуюся в испуганный, виноватый комок сестру. Руки у нее были скрыты под бинтами вплоть до локтей, по вискам стекали капли от налобного компресса, а распухшая левая щека блестела в свете ламп от втертой в нее пахучей мази.       — Думаю, за последнее дева Цзян вполне расплатилась слезами того самого адепта, — усмехнулся Вэй Усянь внезапно насмешливо и как-то… понимающе, что ли? Цзян Чэн с иррациональным удовольствием наблюдал, как постепенно смягчился грозовой взгляд, делаясь мягким и теплым, как разгладилось лицо и расслабились узкие губы, которые до этого были сжаты в узкую полоску.       — Она уже извелась вся, ожидая своей незавидной участи, — приглушенно хохотнул Вэй Усянь и улыбнулся совсем уж хитро. — Судя по ее взгляду, как только я покину лекарские комнаты, вы казните ее на месте без права оправдаться.       — Вполне заслужено, — раздраженно фыркнул Цзян Чэн, круто развернулся и принялся надвигаться на беднягу с неумолимостью лавины. Он слышал, как иронично хмыкнул за его спиной Вэй Усянь, и в любой другой момент бы огрызнулся, если бы не патовая ситуация. А ведь он говорил этой дурехе, что она не должна совать свой любопытный нос, куда не следовало! Теперь-то он лично позаботится о том, чтобы никакие Облачные Глубины не увидели сестру ближайший год, как минимум!