триада

Под футболкой Ямагучи звездная россыпь. Дева и Пегас на ребрах, Кассиопея пересекается с Центавром под позвонком, Цефей теснит Геркулеса к плечу и Млечный Путь расстилается от лопаток до поясницы. Каждое пятнышко, будто золото, брызг бронзы иль капля солнца, и каждый день, проведенный под палящей звездой, делает их только ярче. На рассветах Тсукишима с Хитокой считают эти звезды, будто боятся, что каким-то днем одной звездой станет меньше, одной каплей реже пятна, и срать на физиологию. Каждое утро будильник, заведенный на половину седьмого утра, звенит в свое время, и никто не встанет с постели раньше семи, потому, что для звезд определено свое время. Время, когда каждая из звезд ярче, время, когда кожа Тадаши кажется слаще и горше одновременно, время, когда эта кожа быстрее краснеет от поцелуев, осторожных или нарочных, и пропустить такое сродни греху. Встать на полчаса раньше, лежать под огромным одеялом на свежей постели, дышать запахом комнаты, хвойного масла и тел рядом — это идеал, это совершенство, это ради чего стоило жить все эти годы, будь эта жизнь несчастной или наполненной радостью, главное то, что они имеют сейчас. И вселенная Ямагучи для них двоих. Звук первого поцелуя в лопатку рвет уютную тишину. Звенит до второго, пришедшего в плечо Тадаши, они звенят до третьего, когда Тсукишима, опираясь на предплечье, тянется через Ямагучи и целует Хитоку, тоже мягко, тоже нежно, тоже неторопливо, потому что сумбур это пошло, не сейчас, пожалуйста, только не в это утро, не рушь его. И рядом с Ячи пахнет еще упоительней, чем лежа одному, и этот запах в рту, в носу, в легких, в голове, под кожей, заставляет придвинуться еще ближе к Ячи, еще ближе к Тадаши, и оба они безумно мягкие и теплые, словно зефир, и девичье плечо под пальцами очаровательно краснеет, и Кей не может отвести от него глаз. Легкие жмет без воздуха, давит на грудную клетку прессом. Лопаются альвеолы и крошатся кости, и так похуй на все это, потому что оба он лежат тут, рядом с ним, и выглядят после сна откровенно богично, и от вида низ живота тяжелеет. Хитока тянется своей ручкой, цепляется ему в волосы, гладит кожу головы и хватает за корни волос, и от этого одного ее действия можно обкончаться. — Давай так, — Ячи шепчет, стягивает одеяло и садится ближе к Тсукишиме, тянет к нему обе руки и целует, и она абсолютно нагая, такая красивая и прекрасная, что у Кея в горле сухо, сердце пропускает пару ударов, и кончики пальцев покалывают и дрожат. Хитока становится только смелее, она с глухим вздохом отстраняется и прижимает нос к его шее, берет руку Тсукишимы и кладет ее на поясницу Тадаши. — Здесь, хорошо? — она кусает его за ухом, горячо лижет это место и Кей сдохнуть готов, и согласно мычит. — Гладь, щипай, целуй, буди его и через пять минут я хочу вас обоих. Хитока выцеловывает шею и лицо Кея, и ему очень сложно сконцентрироваться, но кожа под пальцами горячая, и тепло ее служит якорем. Он надавливает кончиками пальцев на кожу, она белеет и это место становится еще горячее, и кажется, что пальцы сейчас расплавятся. Ячи целует его в уголок губ, в ресницы, легко прикасается к губам, и тело под рукой дергается от пробуждения и мышцы перекатываются, и Тсукишима открывает рот, чтобы ответить на поцелуй, но через мгновение вздергивает руку, отрывается от Хитоки с безобразно пошлым хлюпом и видит растерянные лица отвлеченной Ячи и разбуженного Ямагучи. — Ты че это? Случилось чего? — Тадаши лениво зевает, тянется, и перевернувшись на спину, укладывается повыше на подушки. Сейчас утро, и у Кея изо рта несет так, будто некомские сделали там все свои грязные делишки. Ямагучи тем временем утягивает к себе Хитоку, которая лишь довольно вздыхает и удобно укладывается на нем. Они оба голые. Тсукишима тоже, но он не видит себя со стороны, а эти солнца лениво трутся друг о друга, загорелая ладонь ложится на мягкую белую ягодицу, а пальцы левой руки скользят по позвоночнику, туда-сюда, туда-сюда… — У меня изо рта пахнет, я пойду, — Тсукишима поворачивается к своим богам спиной, спускает ноги на дурацкий коврик, в тишине ищет что-то, что может прикрыть его зад, и когда натягивает чьи-то карасунские треники, растерянно оборачивается на смех. Тсукишима искренне рад тому, как Ямагучи и Хитока смеются, и даже сейчас он с примесью восхищения и возмущения смотрит на них, но больше наверно не понимает причину такой радости, и терпеливо ждет, пока смех утихнет. У Тадаши глаза слезятся от смеха, у Ячи же щеки раскраснелись от нехватки воздуха, и Ямагучи крепко обнимает Хитоку со спины крест-накрест, прижимая к себе. От всего этого Ячи меняется в лице, жалобно ломает брови, шлепает по плечу Ямагучи и начинает сипло дышать, и пока они успокаиваются, Кей трет лицо, убирает козявки с уголков глаз, надевает очки и цепляет часы на запястье. Иисусе, уже семь ноль восемь. — Для начала, через двенадцать минут вы должны быть умытыми, причесанными и одетыми хотя бы во что-то, потому что так, — он окидывает взглядом постель и смотрит в лица, — так не принято сидеть за кухонным столом, и нам с тобой, Ямагучи, пора, — тот лишь смотрит в глаза, не отводя взгляда, и Кей буквально чувствует, как кровь меняет свою циркуляцию и начинает наползать на шею и уши. Хитока переводит взгляд с одного на другого. У Тсукишимы же скоро глазные нервы порвутся от того, как сильно он хочет окинуть взглядом всю постель, тела на ней, но он держит себя в руках нет. Он идет к шкафу-купе, на котором какие-то ретро-наклейки с покемонами и драгонболлом, какой-то левый нарисованный чел, от рисовки которого Ячи валится в экстаз, и вмятина от острого локтя Ямагучи, которого Тсукишима обещал трахнуть у стены, держа на руках. А Ямагучи отнюдь не пушинка. Сзади слышится шорох пододеяльника о простынь, и он чувствует, как Хитока льнет к нему спереди, обнимая за всю грудную клетку и пряча лицо, а сзади напирает Ямагучи, толкает тех ближе к стене, и Тсукишима не уверен, что он в здравом уме, потому что сейчас он зажат между двумя голыми телами, и Тадаши берет его запястья и держит в одной ладони на уровне поясницы. Этот мальчишка раздвигает его ноги, просто проталкивая колено, а Ячи поднимает подбородок и удивительно сладко кусает на кожу на груди, что Кей вроде и жив, а вроде и падает на девятый круг ада. — Нам хватит времени на все, — Ямагучи горячо дышит Кею в затылок, тянет руку у него подмышкой, берет Ячи под затылок и целует ту, видимо, вылизывая и десны, и нёбо, и кто позволил ему иметь такой охуенный рот и язык. И запястья Кея все еще в ладони Тадаши, и ноги на широкой стойке и… — Кей, ты такой милашка утром, — у Кея глаза немного слезятся от шепота по коже, от их поцелуя, от зудящего следа зубов Ячи совсем рядом с соском, от слишком резво вставшего члена, и основание тянет так, что если прикоснуться к низу живота, то… — Ты так прекрасен, настолько хорош для нас, что чистота твоих зубов последнее, о чем мы думаем, пока утром ты наг, горяч и мягок, — и Ячи гладит низ живота, проходит кончиками пальцев снизу вверх, прослеживает дорожку светлых волос, и осторожно опускается вниз. У нее глаза прекрасные, она вся прекрасна, она хватается за брюки и тянет их вниз. От ее взгляда снизу вверх у Кея яйца поджимаются, глаза сами собой закатываются и в глазах печет, но от этого все только острее чувствуется. Он закидывает голову и касается ухом щеки Ямагучи, и позвоночник хрустит в некоторых местах от таких выкрутасов, но рука Тадаши тянет его за подбородок вниз, смотри на нее, как она прекрасна, абсолютно нага перед тобой, любима тобой, держит тебя в руках и целует, смотри же. Хитока держит в руках член и звонко целует розовую головку, все еще смотрит Кею в глаза, и почему-то начинает расплывается в его глазах, как акварельное пятно на бумаге, и у Кея нос заложен, будто он простудился, но Тадаши вытирает ему слезы с уголков глаз, велит вдохнуть воздух глубже, а Ячи лижет за щелку. я же щас сдохну

*~*~*

У Кея все горит и ноги трясутся, у Ячи с Ямагучи довольные лица и одинаковые улыбки на губах, и у них мало времени. — Если через пять минут вас не будет за обеденным столом, хоть не причесанные, не умытые или раздетые, я надеру вам задницы. Двое переглядываются. — Вот это да, нам повезло.