триада

У Ячи океан выходит за берега, бурлит и кипит, словно магма, печет глазное яблоко, и у нее голова от этого раскалывается. У Тсукишимы и Ямагучи болит за нее все. Ячи стоит у зеркала, в самых милых трусах в клетку и подаренном лифчике с динозаврами. У нее краснеет все, выше грудной клетки, у нее трясутся пальцы и она ковыряет кутикулу у ногтей. Бедра, шея и плечи с тонкими светлыми полосками, кожа внутренней части предплечья и запястий с прочерками белой кожи тоже краснеют, а шрамы становятся ярче. У Кея и Тадаши трясется все внутри, от волнения желудок липнет к позвоночнику и селезенка кажется такой тяжелой, будто вместо нее шар для боулинга в пятнадцать кг. И море дрожит, море старается обратно в слезные каналы, потому что стыдно стоять тут и плакать. Стыдно стоять перед зеркалом и видеть, как сзади стоят те, кого ты любишь более всего на свете, но ощущать себя такой пустой, неспособной ощутить их тепло, запахи и биения сердец, что жмет в грудине и впору умереть. Ячи моргает, и ресницы мокнут, мокнет поверхность глаза, и так горячо там, хочется зажмуриться и веки расчесать, но двинуться страшно. Ячи беззвучно открывает рот, старается дышать во все легкие и иногда желудок, и трахее больно, в горле сухой ком и сглатывать больно. Слезы забивают нос и Ячи хлюпает соплями, и уже не дышит. Тсукишима вздрагивает, отмирает и тянет замершего Ямагучи за руку к Хитоке и старается не издавать шума, потому что сейчас он будто рядом с бомбой, зарядом в три миллиона ядерных частиц, и он долбаный сапер, а тут нет никаких синих, красных или зеленых проводов, одна какая-то непонятная сила, способная снести третью планету млечного пути, и ему нужно спасти мир. Кей убирает с плеча Ячи отросшие волосы, держит их рукой, и сердце гонит кровь быстрее, бьется чаще, но кажется, будто оно вовсе остановилось. Тадаши становится перед Хитокой, смотрит в лицо и уже не отводит оттуда взгляд. Он старается поднять руки, или двинуть хотя бы пальцем, только вот кровь гравитацией отлило в конечности, и они такие тяжелые и неподъемные, что сложно даже ногой пошевелить. Кей сам тянется к его дрожащим рукам своими такими же, отяжелевшими и враз бесполезными, и Ямагучи коротко сжимает его запястье и берет лицо Ячи в руки. Ладони мокнут, стоит провести ими по соленым щекам и подбородку, утереть большими пальцами слезы под веками и сопли под носом, и Ячи плачет горше, еще хуже и мучительней, и всем троим так ужасно плохо, что череп скоро треснет. Тсукишима откидывает волосы Хитоки на одно плечо и тычется лбом между лопаток, а Ямагучи утирает лицо, гладит щеки, подбородок, место за ушами и под челюстью, и дрожит Ячи вроде реже, и лишь дышит сипло и горячо прямо в запястья Тадаши. Кей расстегивает замочки на лифчике, и кожа под ремешками кажется горячее, чем в других местах, и он проходится пальцами по этим местам, разглаживая и потирая кожу. Он стягивает лямки и кидает динозавров куда-то на пол. Через худое плечо он видит, как Ямагучи целует Хитоку в лицо, просто куда попадется, тычется сухими и горячими губами без разбора: в стык бровей, в висок, в скулу, в ресницы и веки, и Ячи, наконец, дрожаще выдыхает. У Кея с Тадаши будто небо с плеч, будто весь олимп с пантеоном с хребта упал, и дышится чутка легче, хотя внутри все еще ворочается что-то. У Хитоки после срыва хриплый голос, совсем сиплый и неслышный, но в звенящей тишине оба слушают ее извинения невпопад, оправдания, которые совсем не к месту, потому что они понимают: такое бывает, со всеми случается, ты чего извиняешься, обними нас пожалуйста. Ямагучи не ждет ответов прямо сейчас. Сползает на колени перед Хитокой, стягивает белье и смотрит только в лицо. У него столько мольбы в глазах, столько сожаления о том, как они могли оставить Ячи одну с ее страхами и кошмарами, что самому хочется разреветься, вот только он кутает Хитоку в плед, который притащил Кей, оставляет ее на Тсукишиму и идет в ванную. Тсукишиме кажется, что во всем доме пахнет не порошком для стирки и новым чаем, а ото всех стен и поверхностей несет грустью и печалью, и он крепко обнимает Хитоку и сжимает ее в руках, именно так, как ей нужно, чтобы наконец успокоиться, и в ответ вцепиться холодными ладонями за футболку на боках. И чтобы зареветь. С подвыванием, громкими всхлипами и скулежом, и Ячи будто в самом эпицентре землетрясения, потому что дрожит она совсем не по-детски, как под барбитуратами. Тсукишима чувствует, как Ячи вцепляется в его кожу на боках, и еще слышит аромат лаванды со стороны ванной, берет Ячи на руки и несет ее отмокать. Ямагучи сидит на бортике огромной ванны, кидает бомбочку в воду, смотрит на Тсукишиму и Ячи, тянет за подол пледа и кидает плед к грязному белью. Помогает опустить Ячи в воду, и нее веки опухли, и Хитоке стыдно вот так сидеть перед ними, потому что заставила переживать, показала, насколько уродлива, когда плачет, как тихо льет слезы, чтобы неслышно было, потому что привычка: мать не любила слезы и слабость, зато любила морально унижать. Она старается расслабиться, чтобы мальчики видели: ей легче, действительно, мне уже лучше, не обращайте внимания, пожалуйста, я не хочу, чтобы вы видели меня такой. У Тсукишимы как-то голос ломается странно, будто он долго смеялся и в бронхах его мокрота: — Ты в порядке? Ямагучи пускает усмешку, что и Ячи, и Кею становится неуютно, и Кей сам понимает, что сказал бред какой-то, и говорит по-другому: — Мы можем помочь тебе? И в ванной слышно затухающее шипение бомбочки, долбежка сердца о грудную клетку, и ритмичный ток крови бьет по перепонкам. Тсукишима ждет, Ячи тоже, и Ямагучи затих, и в ушах от тишины надоедливо звенит что-то, от чего не уйти. Слеза звонко бьется о поверхность воды в ванной, и Тсукишима с Ячи вскидывают головы и смотрят на плачущего Тадаши. — Мы так испугались, — в носу сопли хлюпают, — думали, может ты поранилась где-то, упала, сломала что-то, приложилась об угол, столько вариантов, что мы и часть перечислить не можем, — у Тадаши в носу щекотно и свербит, и глаза жжет так, будто он лицо костру подставил и горячий воздух обдувает все лицо. Вранье. Кей с Тадаши вообще ни о чем не думали, когда увидели плачущюю Хитоку. — Ты такая спокойная пришла, мы знали, что ты расстроилась и хотели сегодня вечер устроить, самый лучший, чтобы поговорить, поболтать, целоваться и смеяться, я даже пару шуток придумал, хаха, — и совсем не смешно, ни капли, Ямагучи, перестань, я сейчас откинусь, — только вот сейчас ничего не хочу. Хитока не шевелится. Лучше бы Тадаши кричал наверно, наорал на нее, повысил голос так, как он умеет, и Тсукишима тоже добавил в конце пару упреков. И она обиделась бы сначала, а потом конечно поняла, что они абсолютно правы: загоняться по поводу того, что когда-то у тебя были не все дома, и ты старалась унять моральную боль физической, это жалко даже, сама виновата. Тсукишима не плачет. Не может почему-то, хотя внутри все тянет, и ноет и будто кровит, и в горле под кадыком словно еще одно большое яблоко, которое на стенки давит и держит слова под замком, только Кей сглатывает и просит: — Мы с тобой посидеть хотим, можно? Давай искупаемся и полежим? Оденемся, мы одежду с новым порошком постирали, так вкусно пахнет, как ты любишь, — Кей часто-часто моргает, потому что у него тоже океан, у него тоже огромное море, которые все его корабли топит, не жалеет матросов, сносит последние маяки и рушит скалы. Хитока плакать начинает, и Ямагучи двигается ближе к Кею, пихает его под ребра, заставляет поднять руки и стаскивает с него кофту какую-то, с пятнами от какао и давно приготовленной пасты с мясом. Они оба неспешно раздеваются, все еще роняют слезы, шмыгают носами, и входят, как оказалось, в очень горячую воду. Хитока тянется к ним, целует глаза, ресницы и брови, жмет их в своих объятиях, и чувствует, как ее усаживают между скрещенных ног и это ее саму обнимают, целуют в плечи, шею, щеки и губы, тисками давят ее между телами, и ей так хорошо давно не было. Они выходят из ванной спустя чуть больше часа, со слегка отрешенными взглядами и ясными головами. Бессовестно шлепают мокрыми ногами по полу, тянут лужи воды и сразу идут к гардеробной, и по пути Ямагучи звонко дает леща по ягодице Кея. Тсукишима был отличным центральным блокирующим в старшей школе, у него прекрасная реакция и боковое зрение тоже на высоте, и он слету дает такой же шлепок по ягодице Тадаши. Тот неистово визжит фальцетом и смеется так звонко, что уши должно заложить, но сейчас ни Тсукишима, ни Ячи не променяют этот момент ни на что другое. Хитока лишь улыбается на них, идет сзади и, когда те двое успокаиваются, сама с разбегу даёт тем по задам и мчит в комнату, где можно хотя бы чем-то прикрыться, потому что у парней руки мокрые и шлепают со звоном, и как бы ей не нравились их ню-выступления, иногда ей все-таки безумно стыдно. У них все хорошо, просто потрясающе. У них каждый день шлепки по ягодицам, завтрак Тсукишимы, обед Ячи и ужин Тадаши, где он любит выдумывать новые рецепты, но не любит мыть посуду. У них объятия, спокойные и медленные, крепкие и жаркие, уверенные и дающие силы. У них поцелуи утром, водные процедуры и игры по вечерам. У них шрамы, на теле и в душе, прошлое и будущее вместе, и огромный океан чувств на всех. просто иногда выпускай его из берегов