Цирюльник

Забытый Богом городок стоял на перепутье западных дорог и служил лишь пристанищем для бродяг, изгнанных монахов, отставных и уволенных военных, брошенных на произвол Судьбы детей, что остались сиротами, и просто бедных горожан, оставшихся ни с чем. Размытые грязью дороги были покрыты толстым слоем пыли, на улицах пахло дымом, стойким запахом железа, сеном и лошадьми. Ежедневно сотни карет проезжали мимо, оставляя после себя трещины. Фонари горели очень тускло, едва освещая кварталы, деревянные вывески едва висели на зданиях, совсем не привлекая внимание, а даже как-то наоборот, отталкивая. Город словно стал призраком, в котором бродили потерянные души людей, ещё не отошедших в мир иной. Полуразрушенная каменная церквушка осталась единственным местом для горожан, чтобы просить милости у Всевышнего. Хотя казалось, что их голоса никогда не будут услышаны. Жизнь медленно умирала, и бесполезно было пытаться оттянуть этот момент. Нищие просили милостыню у прохожих, которые сами едва сводили концы с концами. Единственным источником дохода были ремесленные лавки, в которых совсем юные детишки работали круглосуточно. Цены становились всё выше, доход всё ниже. Смерть стала привычной. Никто не удивлялся и даже не поворачивал головы, когда человек замертво падал прямо посреди улицы. Но только не Чон Чонгук. Молодой мальчишка выходил из скрипучей кареты ровно в тот момент, когда низенькая и щупленькая девушка упала на колени перед его ботинками. Из её горла вырвались тихие хрипы, и затем она свалилась на землю, открыв рот в немом крике. Чонгук замер, не в силах пошевелиться. Но сильная хватка под локтем заставила его отойти. Чон ничего не ждал от своей жизни. Его мать умерла при родах, потеряв много крови, а отец скончался от туберкулёза в ужасных мучениях. Мещанского ребёнка ждала голодная смерть, если бы его не подобрал один офицер. Всегда мечтавший о детях мужчина не смог пройти мимо и приютил мальчонку у себя. На данный момент мужчина ехал на службу, чтобы отправиться на юг, где происходили военные действия. На время его отсутствия двадцатилетний Чонгук должен был найти себе приют. И вот, в этом почти мёртвом городе, владелец цирюльни предложил парнишке поработать у него. Так что прямо сейчас, чуть отойдя от шока, Чонгук переводит взгляд на старую вывеску цирюльни и замечает чью-то фигуру. Его подводят ещё ближе, и вот теперь он может различить перед собой худого и бледного мальчишку, разве что немного младше него. – Старший унтер-офицер, Мин Юнги, – произносит его опекун, протягивая руку парнишке. Парнишка медленно поворачивает голову, проходясь взглядом, и кривит губы в вежливой улыбке. Чонгук невольно дёргается. – Помощник владельца, Пак Чимин, – пожимает протяную ему ладонь. Чонгук разглядывает его чуть пристальнее: будто затуманенные чёрной плёнкой глаза, смотрящие сквозь тебя, окрашеные в два цвета, словно инь-янь, отросшие волосы, обветренные и сухие губы, потерявшее цвет лицо, почти смертельно бледное, на котором стояла мрачная тень. Пальцы тонкие, костлявые, покрытые грязью. Ноги такие же худые, едва держащие их хозяина. Следом мальчишка протягивает ладонь и ему. Чонгук сначала теряется, но приходит в себя, пожимая холодную на ощупь ладонь, на автомате выдавая приветствие: – Чон Чонгук. У него нет звания и какого-то особого статуса, поэтому его приветствие всегда звучало особенно убого. Но никто не заостряет на этом своё внимание, переходя сразу к делу: – Твой господин здесь? – спрашивает Юнги, осматривая парнишку. – Он не мой господин, – довольно грубо отвечает Чимин, складывая руки на груди и смотря недовольно. Чонгук видит, как его опекун начинает закипать. – Отвечай, когда тебя спрашивают, малолетний щенок, – цедит сквозь зубы. – Имей уважение к вышестоящим. У Чонгука подгибаются колени. Он знал, что Мин Юнги очень легко заставить выйти из себя. И он прекрасно знал, что бывает с теми, кто нарушает грани приличия. – В этом городе ты — никто, – на удивление спокойно говорит Чимин, потирая костяшки своих пальцев. – Как и любой другой. – Как ты смеешь мне перечить?! Чимин не издаёт ни звука, когда ему в лицо прилетает звонкая пощёчина. Он даже не хватается за горящее красным место, вместо этого ядовито улыбаясь. – Я научу тебя уважению, – шепчет себе под нос мальчишка. Только Чонгук слышит это. И от этого тона у него мороз проходит по коже. Спасает ситуацию взявшийся из ниоткуда молодой парень, который смотрит на Чимина испуганными глазами. Он переводит взгляд на Юнги и склоняет голову. – Прощу прощения, – щебечет он, заводя Чимина себе за спину. – Он очень остро реагирует, когда его сравнивают с крепостным. – Разве он не крепостной, раз работает у Вас? – Ох, нет. Этой цирюльней владели его родители, и пока он не достигнет двадцатилетия, ей управляю я, как близкий друг семьи, – впопыхах объясняет парень. – А что с его родителями? – Мертвы, – мгновенно отвечает Чимин, заставляя всех вздрогнуть. – Могли бы и догадаться, господин унтер-офицер. – То, что ты будущий владелец этого клоповника, не даёт тебе права язвить мне, – снова закипает Юнги. – Ты по-прежнему ниже меня по статусу. В столице тебя бы давно лишили жизни за это. – Так что же привело Вас в наш клоповник? Чонгук видит, что Чимин откровенно издевается. И он не знает, восхищаться ли его смелостью или же злиться за откровенное издевательство над его опекуном. – Я так понимаю, Вы Мин Юнги, – вмешивается молодой парень. – Меня зовут Ким Тэхён. Ваш подопечный будет работать у нас, верно? Забавно, что Тэхён называет цирюльню «нашей», когда полностью владеет ей. Юнги коротко кивает, продолжая прожигать Чимина взглядом. – Что?! Если до этого Чимин был до ужаса спокойным, то сейчас его глаза вспыхнули яростью. Чонгук чуть не падает в который раз за утро. – Этот утырок будет работать у меня? Тэхён, кажется, разделяет состояние Чонгука. – Чимин, послушай... Я вижу, как ты устаёшь работать один... К тому же, это всего на пару месяцев, и... – Кто просил тебя вмешиваться не в своё дело? – голос Чимина звучит холодно, пробирающе до самого нутра. В этих безжизненных глазах горит слишком огненный блеск. – Что Вы, в конце концов, церемонитесь с ним? – вставляет Юнги. – Этот щенок напрашивается на хорошую порку. Внезапно лицо Тэхёна бледнеет. Он опасливо смотрит на Чимина, а тот в свою очередь медленной подступью подходит...к Чонгуку. Последний хочет умереть прямо здесь. – Значит, этот парнишка будет работать со мной? – обманчиво ласково протягивает он, и Чонгука едва держит на ногах от такой смены настроений. – Смена начинается в восемь утра каждый день. Тэхён выделит тебе комнату на втором этаже. Свободное от работы время проводи, где хочешь. Свою плату уточни у Тэхёна, я не принимал участия в твоём найме. Он чуть приподнимает губы в ухмылке и наклоняется к чужому уху, выдыхая: – Ты даже не представляешь, на что соглашаешься. А после просто разворачивается и уходит в цирюльню, хлопая тяжёлой дверью. Чонгука трясёт от озноба. – Ч-что же... – откашливается Тэхён. – Полагаю, вопрос решён? Юнги закатывает глаза, но кивает, хлопая Чонгука по плечу. – Я вернусь через два месяца, – говорит он. – Постарайся не влезать в неприятности. Чонгук думает, что эту просьбу он уже нарушил.

*~*~*

На удивление, Чонгуку удалось уснуть этой ночью. Его комнатка оказалась небольшой и серой: односпальная, полугнилая кровать, рядом с которой стоял прогнивший с годами шкаф, одинокое окно на берег бушующего моря и тлеющая лампочка на потолке. Не очень-то гостеприимно. Но жаловаться ему, в общем-то, не на что. Бывало и хуже. Вход на второй этаж оказался через лестницу сразу с улицы, так что в самой цирюльне Чон ещё не побывал. Ещё он заметил, что Тэхён был очень уж зажатым и еле проговоривал слова после того, как о чём-то поговорил с Чимином. Всё это наводило Чонгука на странные мысли, но сделать какой-то общий вывод он пока не мог. Он спросил Тэхёна прямо в лоб о том, что Чимин из себя представляет. И ответ его очень удивил. – Держись от него подальше, – устало сказал владелец цирюльни, и его плечи будто дёрнулись в судороге. Чонгук так боялся проспать утреннюю смену, что всё-таки проспал. И почему-то на милосердное прощение он не рассчитывал. На улице было слишком светло для восьми утра. Это было понятно даже без часов, которых ему не предоставили. В спешке натянув на себя брюки, шёлковую рубашку и тёмно-синий пиджак, Чонгук пулей вылетел из комнаты, забыв про каштановое гнездо на своей голове, но его это волновало в последнюю очередь. Уже занося руку над дверью, чтобы постучать, он услышал перебирание клавиш.

Mozart - Turkish March

Чонгук тихо приоткрыл дверь и зашёл, судя по всему, в саму цирюльню. Это он понял по большому зеркалу на правой стене комнаты и туалетного столика рядом с ним. Однако продолжать рассматривать комнату ему не хотелось, потому что мысли были заполнены лишь льющейся из другого угла мелодией. Недалеко от того самого зеркала стоял огромный чёрный рояль. Он действительно выглядел слишком большим в крохотной комнатке. Но даже не это поразило Чона. Чимин. Одетый в явно слишком широкую для него рубашку, что оголяла левое плечо, и быстро перебирающий своими тонкими пальцами белые клавиши и переодически нажимающий на торчащие снизу педали. Утренние лучи играли солнечными зайчиками на его двухцветных волосах. Его глаза были прикрыты, и выглядел он так, будто не видел и не слышал никого и ничего. Чонгук подумал, что у него есть шанс притвориться, что он не опоздал. Он уселся на один из стульев и вновь перевёл взгляд на цирюльника. Бледность его кожи поражала сознание молодого парня, так как сам Чон был всегда «бронзовый». Спина Чимина была прямой и тонкой, как натянутая в рояле струна. Чонгук избегал смотреть на руки, потому что они пугали его; через прозрачные рукава были видны сплошные красные полосы и кровоподтёки, а пальцы, как Чон заметил ещё вчера, невозможно тонкие, словно ивовые прутья, с потрескавшимися ногтями и алыми следами. Рубашка и штаны оборванные, как у бродяги, а ботинки измазаны в чём-то чёрном, быть может, в пыли или в глине. И этот человек из дворянского рода? Чонгук не мог поверить в это. Вот он похож на дворянина: всегда свежее лицо, вежливая улыбка, выпаренный костюм и обязательно модная шляпа. Он ради интереса вновь обвёл глазами помещение, но на вешалке обнаружил лишь длинное пальто и сложенный зонт. В этом городе вся знать такая? Но ведь Тэхён выглядел весьма презентабельно: причёсанные светлые волосы, рубашка и жилет, туфли на небольшом каблуке, да и шляпа была на законном ей месте. Значит, дело всё-таки в Чимине. – Ты опоздал. Чонгук и не заметил, когда мелодия прекратилась. Он вскакивает со стула, роняя его на пол, и смотрит в дымчатые глаза. Страшно. Но ему нужно прожить здесь всего два месяца. Но не убьёт же Чимин его, в конце концов?... Чего он так испугался-то? Да, Чимин смотрит недовольно, но это же не повод так трястись. Юнги тоже злился, и как-то ничего... Но ощущалось не так. Не до сбитого дыхания. Не до тошноты в желудке. Не до сжатого страхом горла. Цирюльник смотрит пронзительно, будто метает острые ножи. Ни капли сожаления во взгляде. Чонгук открывает рот, но не может ничего сказать. Даже хрип не может слететь с его розовых губ. – Чего уставился? – Чимин перекидывает одну ногу через рояльный стул и заламывает брови. Чонгук продолжает стоять, как приколоченный, и хлопать глазами. – Ты во мне дыру прожжёшь, господин Чон. Господин Чон. Что? Как? Поче... – Ты для кого так вырядился-то? – внезапно хихикает Пак, окончательно поднимаясь со стула и отходя к зеркалу, чтобы причесать волосы. Чону бы тоже не помешало. – А... Я-... это... Все внутренности Чонгука ухают вниз, когда он слышит этот смех. И, нет, это не тот смех, когда собеседнику весело от шутки. Нет. Этот смех хриплый. Жуткий. Он видит через зеркало, как цирюльник кривит губы в нездоровой улыбке. Как трясутся его плечи. Как пыльцы перебирают белую часть волос. Чимин поворачивается к нему всем корпусом и протягивает ножницы. Чонгук скорее выдёргивает их, чем берёт, и прижимает к груди. Холодное лезвие он чувствует даже сквозь одежду. Господи... Если его не убьют, он умрёт от сердечного приступа. Чимин тем временем подготавливает рабочее место. Чонгук даже не обратил внимания на это кресло, потому что был увлечён разглядыванием чужой наружности. И, если честно, кресло у него ассоциируется с пыточным стулом. Длинное, чёрное, слегка под наклоном и повёрнутое к столику с инструментами. Похоже на кожу, но Чон не уверен. Вероятно, у тех, кто садится в это кресло, нервы просто железные. Но одно он понял только что. Он никогда не сядет в это кресло. Чонгук осознаёт, что не сказал ни одного вразумительного предложения за утро. Надо взять себя в руки. Чимин ничего не сделал, чтобы трястись от каждого его движения. Но... Слова Тэхёна прочно застряли в юной голове. Тэхён боится Чимина. Но почему?... Любопытство сгубило кошку. Но ведь Чонгук не кошка. А докопаться до ответа теперь очень хочется. Он неуверенно шагает к цирюльнику и прокашливается: – Рояль? Браво. Отличное начало разговора. Но даже это слово далось ему с трудом. Чимин сначала недоумённо смотрит на него, а потом снова приглушённо смеётся. Боже, не надо, Чонгук хочет жить спокойно... – Королевский рояль, господин Чон, – отвечает Чимин. – Ты, вроде, дворянин, должен знать о таких вещах. – Почему ты называешь меня господином? – выпаливает Чонгук и молится, чтобы его не пырнули ножницами, что прижаты к телу. – Потому что ты старше меня по званию, – говорит Чимин. – Но у меня нет звания... Чимин хмыкает и вновь смотрит туманными зрачками прямо в душу. – Как мне тебя называть? – Н-не знаю... Просто Чонгук. Чимин делает движение рукой, чтобы забрать ножницы из чужой хватки, и Чон чуть не вскрикивает. Господи, какой придурок. Можно продолжать в том же духе, и вот тогда Чимин действительно разозлится. – Как скажешь, Чонгук. Проходит несколько недолгих минут, за которые Чимин промывает какой-то водой кресло и инструменты, стелет какую-то тряпку на кресло в уровень головы, смотрит что-то в небольшой потрёпанной книжечке и пишет чьи-то инициалы. Чонгук же просто стоит и втыкает в окно. Его тело содрогается, когда он видит, как тройка мужчин в форменных костюмах выбрасывают из деревянной тележки в море...трупы. Один за другим человеческие тела падают в глубины синего моря, исчезая навсегда. – Что они... Чимин отвлекается от своих занятий, следя за взором Чонгука. Его губы странно изгибаются. – Такое происходит каждый день, Чонгук, – безразлично говорит он. – Но почему... – Люди мрут, как мухи, – прерывает Чимин, вставая позади Чона. – Нам негде хоронить столько людей, поэтому трупы сбрасывают в море. Чонгука снова тошнит, но он сдерживает эти порывы. – Ужасно... Чимин игнорирует его на этот раз и возвращается к работе. Пока не пришли первые клиенты, Чонгук может переварить своё бедственное положение. Странный работодатель, от вида которого его сердце начинает биться через раз, жестокий и умирающий город, за окнами домов которого людей бросают на растерзание морских глубин. Но Чонгук может признаться себе, что поджатые пухлые губы, пусть и безжизненно сухие, высокий и плотный голос, серебряное колечко на мочке уха и звучание бегающих клавиш ему очень даже нравятся...

*~*~*

Солнце постепенно скатывалось к горизонту, но никто так и не приходил. Чонгук позволил себе немножко подремать, но, в конце концов, как бы по-детски это ни звучало, ему стало скучно. Чимин продолжал что-то калякать в своей книжке и не предпринимал попыток заговорить. Чонгук решил начать с самого резонного вопроса: – Почему клиентов нет? Рука Чимина даже не вздрагивает, когда тишину разрезает чужой голос. Он наконец отвлекается от своего занятия, повернувшись к Чону. – Надейся на одного или двух, – с некоторой усмешкой говорит он. – Местным жителям не на что жить, не говоря уже о том, чтобы платить цирюльнику за новую причёску. Добрая половина даже не знает, что такое расчёска, – снова приглушённо смеётся, перебирая в руках тяжёлые лезвия ножниц. – Сюда приходят только проезжие. Такие же столичники, как ты. Чонгук понимающе кивает, немного расслабляясь. Если Чимина разговорить, он не кажется таким уж страшным. Чонгук возьмёт это на заметку. Первое впечатление часто бывает обманчиво, и нужно узнать человека получше, чтобы судить. Возможно, цирюльник просто странный. Но не такой уж и жуткий... Это просто молодой парнишка слишком впечатлительный. – Почему ты одет в такие...лохмотья? – спрашивает Чон, подкладывая руку под подбородок. Чимин переносит свой стул ближе к нему и садится рядом. – А для кого наряжаться-то? Для этих городских франтов? Немного не по адресу, Чонгук-и, бордель ниже по улице. Парнишка неловко потирает затылок, но мысленно соглашается. И это «Чонгук-и» до сих пор отдаётся по ушным раковинам. – Так значит... Ты владелец этой цирюльни? – По сути, да. Но по бумагам — Тэхён, – Чимин говорит об этом без тени злости или раздражения. Чонгук приходит к выводу, что тому это не сильно мешает. – Тэхён был другом твоих родителей? – С чего ты взял? – хмурится и даже слегка выпучивает глаза. – Тэхён говорил, что он друг семьи... – А, это... – плечи Чимина трясутся в беззвучном смехе. – На самом деле, Тэхён-и — мой лучший друг. Чтобы цирюльня не перешла акционерам, он купил её. Но он почти и не бывает здесь. Чонгук на минутку задумывается. Если Чимин и Тэхён так хорошо общаются, то зачем последний сказал Чону держаться от Чимина подальше? Теперь странными тут кажутся все. Но он не решается спрашивать об этом. – Тот выскочка — твой отец? – внезапно спрашивает Чимин. Чонгук сначала теряется от вопроса. Но не одному же ему выпытывать интересующие ответы. – Просто у вас фамилии разные. – Ты про офицера? – Да-да, про него. – Ах, ты просто разозлил его, – тоже смеётся Чонгук. – Обычно он более сдержан. – Ты так и не ответил на мой вопрос, – надувает губы цирюльник. Те приобретают более живой оттенок, слегка наливаясь розовым. – Нет, он не мой отец. Это мой опекун. – А изначально?... – Я мещанский ребёнок, – кивает Чонгук. – Родного отца очень плохо помню. Совсем мелкий тогда был. – Повезло тебе, – говорит Чимин, чуть понижая голос. Чонгук невольно напрягается. – Мои родители умерли у меня на глазах... – добавляет совсем шёпотом и, словно одёргивая себя, мотает головой, натягивая бесстрастное выражение. Но Чонгук успел заметить горечь на дне чёрных омутов. Он решает сменить тему. – И что, мы будем сидеть так каждый день и ничего не делать? – Как Бог подаст, – с отчётливо слышной издёвкой отвечает цирюльник. Очевидно, что его настроение испортилось. И Чонгук не знает, как это можно исправить. Он переводит взгляд на его руки и вспоминает про ещё один очень интересующий момент. – Твои руки... Это- – Кровь. Слышится звук открывающейся двери и чьи-то тяжёлые шаги. – Да благословит Всевышний этого грешника, – подскакивает Чимин, но останавливается под потерянным взглядом Чона. – Клиент. Но Чонгук замер совсем не от этого. Кровь... Он догадывался об этом, но думал, что ему просто кажется. Слишком свежие были следы, чтобы с чем-то их спутать. Но откуда?... Подумать сейчас Чону вряд ли удастся, поэтому он, пересиливая себя, встаёт и следует за цирюльником. Клиентом оказался мужчина лет 30-35, одетый слишком богато даже для столицы. Наверняка какой-нибудь генерал, что тоже поехал в командировку в связи с войной на юге. Чимин вежливо предлагает ему устроиться в кресле, пока ищет что-то в книжке. Инструменты давно уже были готовы и разложены на столе. – Назовите ваше имя. – Ким Донгван. Чимин продолжал задавать некоторые вопросы, пока Чонгук пытался как-то помочь. Он совсем не знал, что нужно делать. Всё свободное время он проспал, а потом проболтал. В итоге Чимин потянулся за ключами и наклонился к его уху: – Закрой дверь. Чонгук беспрекословно выполнил это поручение, пусть и считал, что это звучало, опять же, странно. Зачем закрывать дверь изнутри? Чтобы обозначить то, что цирюльня занята? Или что? Чимин принял ключи обратно и жестом руки попросил Чона встать по другую сторону от кресла. – Как будем стричь? – приступил к основной работе Чимин, разделяя по пробору отросшую шевелюру мужчины пальцами. Тот показал место чуть под шеей, видимо, так обозначая, до куда ему состричь волосы. Чимин только кивнул, беря массивные длинные ножницы. Чонгук тяжело сглотнул. Ножницы выглядели тоже слишком жутко, но, похоже, его одного это волновало. Чимин вовсю щебетал о чём-то с клиентом, потихоньку отрезая ненужные волосы и выравнивая кончики. Примечательно то, что он ни разу не использовал гребень, вместо этого разделяя волосы своими пальцами. Хоть для чего-то эти длинные и тонкие, как ноги цапли, пальцы пригодились. Чон по-прежнему просто смотрел. Чимин мастерски владел ножницами. Как будто те стали продолжением его рук. Он вертел их, перекидывал через пальцы и ни разу не порезался. Наверняка он занимается этим всю жизнь. По телу Чонгука прошёл холодок от этих мыслей. Подумать только: молодой парень потерял родителей в столь раннем возрасте, оставшийся только с цирюльней за спиной, всю свою жизнь обязан похоронить в этом гнилом городишке почти без гроша в кармане. Внезапная жалость разыгралась в сердце Чона. Стало даже как-то стыдно за свои порочные мысли в отношении Чимина... Тот в этот момент держал ножницы на уровне ключиц клиента, пока мужчина восторженно кивал ему через зеркало. Что же, видимо, они почти закончили... – Вы правы, господин Ким, – сказал Чимин, и вдруг все огоньки в его глазах потухли. Они утонули в черноте. – Так будет очень хорошо... Комнату оглушает истошный вопль, и Чонгук пытается понять, что произошло, переводя испуганные глаза на Чимина, и... Кровь. Снова. Она тонкими струями течёт по его прозрачной рубашке, капая на пол. Алая. Слишком яркая. Чонгуку кажется, что он не может дышать. Он ничего не ел с утра, и только поэтому его не тошнит прямо сейчас. Чужое бледное лицо украшает улыбка. Одними уголками губ. С каплями крови по краям. Чимин отбрасывает напрочь измазанные ножницы на столик и направляется к Чону. Чонгук будто отмирает. Его горло сжимает. Он сам не замечает, как начинает кричать. Всё его тело колотится в истерике. Он разворачивается и бежит к двери. Остервенело дёргает и вспоминает, что та закрыта. Изнутри. И он сам её закрыл. Он сам вырыл себе могилу. Когда его поворачивают за плечо, он ничего не видит из-за солёных слёз, что текут по всему лицу. Его опасения были не напрасны. Чимин...убийца. – Не трогай меня! – кричит охрипшим голосом и сбрасывает чужую окровавленную руку. – Пожалуйста, не убивай меня! Я никому не скажу! Никому не скажу, обещаю! Чужая рука толкает к двери и сжимает горло. – Т-ш-ш, Чонгук-и, – Чимин улыбается, тихо посмеиваясь. Чонгука колотит озноб. Он не в силах рассмотреть человека перед собой. – Я не собирался тебя убивать, дурачок. Чимин отталкивает его от двери и скрипит ключом. Тело Чонгука само делает рывок. Но тут же оказывается прижато обратно. И теперь его горло сжимают не только руки. Отчётливо чувствуется железо. И не только на теле. В воздухе. Им пропахла вся цирюльня. Запахом свежей крови. – Но одно лишнее движение, и я могу передумать. Чонгук судорожно кивает, сглатывая капли слёз. Он пытается проморгаться, когда его отпускают. Чимин тащит обезглавленное тело мужчины по полу, и от него остаётся один сплошной тёмно-бордовый цвет. Чонгук больше не может смотреть на это. Он прикрывает рот рукой и успевает выбежать на улицу, чтобы очистить желудок за ближайшим углом. В голове сплошной ком из мыслей. Мыслей о своём безнадёжном положении. Как долго Чимин планирует оставлять его в живых? Какие цели он преследует? Зачем он это делает? Как давно? Подумать об этом ему не дают. Чимин молча указывает на мёртвого мужчину, и Чонгук трясущимися руками кладёт его себе на спину. Он понимает, куда его надо нести. На шатающихся ногах и с Чимином за спиной он приходит на пристань, что была в паре шагов от цирюльни. Только сегодня днём он ужасался тем, кто сбрасывает трупы в море, а сегодня стал одним из них. Когда раздаётся всплеск, его снова рвёт. Слёзы продолжают течь ручьём, но он кое-как сдерживает крики. Он не помнит, как оказался в цирюльне. Не помнит, как лёг спать. Не помнит, как ему вообще удалось уснуть. Но зато помнит, как Чимин сбросил с себя окровавленную одежду. Помнит, как Чимин с тряпкой ползал по полу, убирая весь этот беспорядок. И помнит... – Завтра в то же время, Чон Чонгук. Не опаздывай.

*~*~*

Чонгук испытывает дежавю, когда спускается в цирюльню на следующий день. И на этот раз он не опаздывает, потому что Чимин сам ещё не пришёл. Чимин... Одно имя, сорвавшееся с языка, переворачивает всё естество. Перед глазами возникает образ парнишки с окровавленными руками, облитой вязкой алой жидкостью одеждой и маньячной улыбкой, когда язык пробежался по губам, чтобы слизать красные капли. И ведь даже глазом не моргнул. Так жестоко расправился с человеком, которого видит впервые в жизни. Или он чёртов Робин Гуд, что убивает богатую знать во имя мести? Но ведь он сам дворянин... Глухой стук двери заставляет вынырнуть из своих мыслей и повернуть голову на лестничный проём. Цирюльник одет теперь в какие-то другие лохмотья, но в глазах по-прежнему непроглядная тьма. Ещё в руках он держит серебряный поднос с очень вкусно пахнущей едой. – Доброе утро, Чонгук, – улыбается Чимин и проходит к роялю, с некоторым трепетом проводя пальцами по крышке. Чонгук глупо моргает и шумно сглатывает. Еда расчитана на двоих, но Чон не притронется к ней ни за что. Он ещё хочет жить. И ради этого он готов молчать обо всём, что увидит здесь. Два месяца — это не такой уж и большой срок. – Советую тебе позавтракать со мной, – со сталью в голосе говорит цирюльник. И как ему удаётся менять ауру так быстро? – Я знаю, что ты не ел вчера. Так недолго и в мир иной отправиться, не так ли? Садись. Чимин стучит рукой по рояльному стулу, и его прожигающий взгляд подсказывает Чонгуку не рыпаться. Придётся играть по чужим правилам. – С тобой я отправлюсь на тот свет быстрее, – шепчет Чонгук, присаживаясь на самый краешек и сразу опустошая бокал с водой. – Веришь в загробную жизнь? – вдруг спрашивает Чимин, вызывая этим у Чона нервный кашель. – Как можно не? – недоумевает он. – Отец дьякон отрезал бы тебе язык за такой вопрос. – Скорее я ему, – хихикает Чимин, опять пугая бедного парня, который снова заходится в кашле. – Церковь порицает насилие, но сама применяет его против безбожников. Как-то несправедливо, не находишь, Чонгук-и? – Ты ведёшь к тому, что ты безбожник? – Когда я сдохну, то буду валяться в двух метрах под землёй в гробу, что выберет Тэхён-и, а на похоронах вороны будут клевать моё пристанище, – говорит Чимин и сам приступает к еде. – Если Бог и существует, то он явно меня не любит. А я не люблю нашу церковь. С таким духовенством никакие враги не нужны, потому что оно само доведёт до ручки. – Безумец, – шепчет Чонгук, опасливо оглядываясь. Если их кто-нибудь услышит, то Чимину можно будет прощаться с жизнью. – Сумасшедший. Чимин проходится рукой по волосам, откидывая их назад, и поднимает крышку рояля, опуская соломенные пальцы на клавиши.

Beethoven — To Eliza

Чонгук доедает последний кусочек и прикрывает глаза, вслушиваясь в чарующую мелодию. Открыв их, он наблюдает за Чимином снова. Как его пальцы уверенно бегают по клавишам, нажимая с нежностью и полной отдачей, как его ресницы трепещут, как мягкий свет из окна падает на его бледное лицо, как изредка язык пробегается по сухим губам, смачивая их. Красивый. Нереально красивый. Несмотря на неестественную худобу, несмотря на страшные пальцы, несмотря на оборванную одежду. – Прекрасен... Шёпот срывается с губ молодого дворянина, но остаётся неуслышанным из-за прекрасной композиции, что ласкает слух. – Это Бетховен, – говорит Чимин, полагая, что Чон говорил про музыку. – У меня много переписанных нотных листов. Если умеешь играть, могу одолжить. Но Чонгук мотает головой, приваливаясь на рояль и подкладывая руки под голову. Чимин не прекращает играть, хоть и смотрит теперь на него. – Любишь музыку? – спрашивает Чон, втайне любуясь чужими чертами лица и кусая губы. – Не просто люблю. Это смысл моей жизни, – отвечает Чимин, как-то тяжело вздыхая. – Единственное, ради чего я живу. Почему всё должно складываться именно так? Почему Чимин не простой дворянин, с которым они могли встретиться на балу, и Чонгук пал бы под взглядом этих чёрных галактик. Но нет. Чимин убийца. И, судя по всему, сумасшедший убийца. Который живёт музыкой и который сводит с ума. И почему-то Чонгука это совсем не останавливает. И этот страх лишь подогревает желание. Запретный плод сладок, а Чонгук привык добиваться своего. Тот трепет в сердце одновременоо пугает и дарит самые сладкие ощущения. – Ты хочешь спросить, я знаю, – тянет Чимин. – Могу сказать, что я не собираюсь убивать тебя, так что спрашивай. Чонгук опускает взгляд чуть ниже, на тонкие паучьи пальцы, и залипает на них, обдумывая вопрос. – Я не знаю, как спросить. Просто расскажи мне...всё. Чимин хрипло смеётся, заламывая брови и тоже задумываясь. – Как ты уже понял, у меня не все дома. В прямом и в переносном смысле. Я... Я поехал катушками, когда провёл свой первый сеанс в этом кресле, – он кивает головой на чёрное кресло, и Чон невольно ёжится от ночных воспоминаний. – Пока я стриг волосы тому офицеру... Мне хотелось резануть ножницами ему по глотке. Не знаю, почему. Понятия не имею. Но я сдержался. А клиенты никуда не делись, – Чимин останавливает игру и ядовито смеётся. – Я сдерживал в себе эти порывы, как мог. Мне было плохо. Мне снились ужасные кошмары. Я бился в истерике и не понимал, за что жизнь так поступает со мной. Мне было всего пятнадцать, когда... Отец попросил подстричь его. Чимин резко вскакивает со стула, пугая Чонгука, и отходит к окну, складывая руки на груди. У Чонгука сердце сжимается от вида такого цирюльника. Разбитого и подавленного. Безжизненного. – Как будто что-то внутри меня окончательно вышло из-под контроля, и... Я убил его. Убил своего отца. И мне стало легче, Чонгук. Я чувствовал себя отвратительно, но мне стало так спокойно на душе. Не должно было быть, но стало. Мама прибежала на крики и закричала тоже. Я убил её следом. И это единственное убийство, которое я сделал не в кресле. Потому что... Она бы не приняла меня таким. Только Тэхён остался со мной. Всех остальных своих знакомых, друзей, родственников... Я всех их убил. По очереди. Они приходили один за другим, и... Знаешь, раньше эта цирюльня кипела жизнью. Здесь было много посетителей, мои родители были богаты и успешны. Но теперь она умирает, как и моя душа. Прошло три года, Чонгук. Мои руки по плечи в крови. И мой голод только растёт, а посетителей всё меньше. Теперь я даже не задумываюсь, чтобы убить. И... Когда я убиваю кого-то знакомого, мне становится в разы легче, чем когда я убиваю кого-то проходящего. И я знаю, что я ужасен. Я болен где-то внутри, но лекарства от этого нет. Когда я был ещё ребёнком, после каждого убийства меня съедали совесть и внутренняя боль, и тогда я знал, что во мне осталась хоть капля человечности... Но теперь... Мне не жалко. Ни одного из этих напыщенных индюков не жалко. Ни девушек, ни детей, ни пожилых, никого. Я чудовище, Чонгук. И я ненавижу себя. Каждую ночь я хочу сомкнуть лезвия на своей шее. Но музыка отводит от меня эти мысли хотя бы на время. И ты... Не клиент. Я как будто ненадолго очнулся от ночного кошмара. Побеседовал с кем-то. И не убил после этого. Чимин поворачивается к Чону, чуть улыбаясь, и смотрит в глаза, когда подходит вплотную. – Я не заслуживаю ничего хорошего в своей жизни. У меня отвратный характер, ни капли сострадания и лишь равнодушие ко всем. Но я...человек. И я не железный. Однажды я сорвусь и сделаю то, что давно хочу, но... Не бойся меня. Я не причиню тебе вреда, обещаю. Пока ты не сядешь в это кресло, у меня и мысли не возникнет. Никто не сможет принять меня... Но... Не мог бы ты сделать вид, что... Что я твой друг? Чонгук, молчавший до этого и слушавший с неистово бьющимся сердцем, делает первый шаг и прижимает хрупкое тело к себе, зарываясь носом в двухцветные волосы. – Я постараюсь, Чимин. Ты... Если бы ты не был убийцей... Каким бы ты был? Каким ты был до того, как... Случилось это всё? Но цирюльник не отвечает, потираясь о чужие плечи головой и сжимая пальцы на шёлковой рубашке. – Поплачь, Чимин, – шепчет Чон. – Станет легче. – Я разучился плакать. Я запер всё, что было во мне, Чонгук. И... Я никогда не стану тем, кем был тогда. Я даже не помню, каким я был. Ты можешь спросить Тэхёна, когда он придёт. Он знает обо всём. – И неужели никто не догадался? Что ты... Ну- – Всем плевать. Наш город и в мои детские годы был лишь пристанищем. Никому нет дела до убитых офицеров, на их место придут новые, и жизнь продолжится. Никому ни до кого нет дела. А море — идеальное кладбище, ведь тело никто не найдёт. – А лохмотья... – Чтобы не пачкать обычную одежду в крови. Они стояли так до самой ночи, благо, что клиентов сегодня не было. Чонгук не уверен, что морально выдержит эти два месяца, будучи свидетелем убийств и бесконечной крови... Но бездонные глаза и слабая улыбка на чужих губах стоят того, чтобы рискнуть.

*~*~*

Чем больше времени проходило, тем больше Чонгук понимал, что за маской вечно холодного цирюльника скрывается израненная кровью и лезвиями ножниц душа, зепертая глубоко самим хозяином. Чимин даже без своего сумасшествия был странным. Он не кичился своим статусом, при первой же встрече опуская все формальности, много музицировал, действительно с головой погружаясь в музыку, порой даже на всю ночь. Он не следил за порядком в доме, обычно это делал Тэхён, который приходил очень редко и почти не разговаривал, лишь изредка переговариваясь о чём-то с Чимином. По его нервным движениям было видно, что он боится. Что бы там цирюльник ни говорил, но его лучший друг трясся рядом с ним, как осиновый листочек, и едва выговаривал слова. А Чимин... То ли не замечал этого, то ли игнорировал. За эти два месяца, как и обещал, он не тронул Чонгука, не давал повода бояться его, даже не подходил близко, держал положенную дистанцию, но и не держался совсем отстранённо. Чимин приносил с утра завтрак, и они вместе трапезничали на первом этаже, наблюдая за первыми лучами солнца. Чонгук почти перестал дрожать рядом с этим парнем, но трепет перед ним никуда не делся. Теперь случайных взглядов становилось всё больше, и странные мысли лезли в юную голову, пугая и обескураживая. Чонгук никогда прежде такого не испытывал. Он повидал довольно много прекрасных дам в пышных платьях и статных юношей в дорогих костюмах, но почему-то болезненно худой мальчишка с паучьми пальцами и носящий на себе порванную хлопковую рубашку вызывал в нём куда большее желание, чем все дворяне вместе взятые. До недавнего времени Чонгук ничего не загадывал на будущее и старался не думать о том, что будет, когда он покинет эту цирюльню. Вернее, кого ему придётся здесь оставить. Но не теперь... – Тебя что-то беспокоит, Чонгук-и? Чимин перебирает пальцами облитые кровью ножницы и слизывает пару капель. Чонгук проснулся ближе к вечеру и пропустил очередное убийство, на которое не очень-то и хотелось смотреть. Тело, к счастью, Чимин смог вынести сам. Чонгук не хочет знать, кто это был. – Всё нормально, – Чонгук садится на корточки перед креслом, в котором восседает Чимин. Почему этот парень, только что совершивший убийство, выглядит как взлохмаченный птенец, который только что проснулся? Он застенчиво улыбается и прикрывает глаза, продолжая играться с ножницами. Почему? Почему жизнь поступила с ним так? Почему маленький ребёнок должен был испытать такой разрушительный и ядовитый спектр эмоций, чтобы решиться на убийство? Почему сердце этого мальчишки было отравлено? И почему Чонгук совсем не против видеть окровавленные пальцы и холодные ножницы в чужих руках? Чимин подзывает его пальцем, приглашая прилечь на свои колени. Чонгук, коротко хмыкнув, забирается на чужие ноги, кладя голову чуть ниже пряжки ремня, и тут же чувствует пальцы в своих волосах. Они, тонкие и холодные, перебирают отросшие каштановые прядки, пропуская через свои фаланги, и ласково трогают, убаюкивая снова. Но Чонгук не хочет засыпать. Он чуть приподнимает голову, ловя чужой уставший взгляд. Он тоже хочет почувствовать чужое тело, прикоснуться к впалым щекам или манящим волосам, хочет раствориться в этом безумии и оставить себя здесь. В чужих руках. – Почему твои пальцы такие тонкие? Чимин переставляет ноги, садясь поудобнее, и теперь Чонгук может почувствовать железные ручки кресла затылком. Приятные мурашки от ледяного металла разбегаются по телу и лишь сильнее будоражат странное желание. Желание получить то, что нельзя. То, что заперто для всех, но приоткрылось лишь для него одного. Хождение по тонкому льду никогда ещё не было так приятно. – Не знаю, – выдыхает Чимин, беря гребень и зачёсывая чужие волосы по направлению своей руки. – Я родился таким. Врачи говорили, что это врождённая паталогия, и от неё не избавиться. Но я никогда не переживал по этому поводу. Мне нравится. Чонгук согласно мычит, отворачивая голову в противоположную от чужого тела сторону и подставляя её умелым рукам, которые расчёсывали его шевелюру, делая очень приятно и ни капли не больно, хотя обычно этот процесс был не особо приятным. Худые пальцы шли к общей худобе цирюльника, который был похож на соломенную куклу. Всё его тело было 'тонким'. И запястья, и пальцы, и шея, и руки, и ноги, и талия. Он не казался миниатюрным, а наоборот: прямо как цапля, высоким и тонким, вписывавшимся во весь этот мрачный интерьер. Чонгук не знал причину такой аномальной худобы, но вполне догадывался. Чимин ел только по утрам и отказывался есть больше, потому что, по его словам, ему кусок лез в горло только с утра, а в остальное время желудок сжимала тошнота. Как он ещё не рассыпался от такого, Чонгук совсем не понимал. – А волосы? – Покрасил. Очень давно. В какой-то газете такую причёску увидел и захотел такую же. Мне идёт? – Очень. Вибрация от чужого впервые звонкого смеха прошлась по голове, уходя куда-то ниже, отчего пальцы на ногах сами сжались, а тело непроизвольно дёрнулось. Чонгук облизнул свои губы. Реакция собственного тела не могла его обмануть. Он попал и пропал. В чужом чёрном взгляде, под успокаивающими движениями пальцев, под тихий шёпот сверху. Он пожалеет об этом. Чонгук привык к тому, что его жизнь всегда подкидывала ему странные сюрпризы и обстоятельства. И почему он должен от них отказываться? Ещё тогда, когда он увидел этот силуэт под старым навесом, что-то щёлкнуло внутри. Пускай так, но Чонгук не может больше скрывать своих эмоций и порывов. Пусть теперь Чимин решает. Пусть теперь Чимин будет думать о нём. Пусть теперь Чимин снимет свою маску. Чонгук готов. Чонгук не испугается, потому что лимит уже исчерпан. Потому что человеческие чувства его никогда ещё не топили так сильно, как сейчас. И отпустить это будет самой большой ошибкой, которую Чонгук себе не простит. – Чимин. – Да? – А ты... Любил когда-нибудь? Рука замирает в каштановых прядях, сжимая чуть сильнее и так же резко отпуская. Чонгук замирает тоже. – Не думаю, что способен на любовь. – Почему? Воздух сгущается в лёгких, и сердце колотится быстрее. Ощущения по-мазохистки приятные и пугающие. Но отступать Чонгук не будет. За нужную ниточку он уже дёрнул. – Потому что я не заслуживаю любви, Чонгук. – Любой человек заслуживает любить и быть любимым. – Только я не человек. Я чудовище. Монстр. Убийца. Кто в здравом уме готов полюбить меня? Принять моё сумасшествие? Жить в ожидании того, что я пырну его ножницами в один прекрасный день? – Но ты же не убьёшь его, если...полюбишь? – Я не знаю. Я никогда не испытывал ничего из того, что чувствую сейчас. – А что... Что ты чувствуешь сейчас? Чонгук хватает чужое запястье и смотрит в самую бездну. Глубокие и чёрные зрачки как будто стали ещё глубже, ещё чернее. Водясь с сумасшедшим, готовься и сам сойти с ума. – Я... Я не знаю, Чонгук.

Bach - Toccata BWV in D Minor

– И не нужно знать, — приподнимается, опираясь пальцами на холодный металл. Приближается к чужим губам, дразняще прикасается указательным пальцем к бледной щеке. – Просто отпусти себя. – Я не понимаю, о чём ты говоришь. Вот только глаза выдают ложь, зеркалят желания, которым, юноша видит, Чимин боится поддаться. Он видит, как Чимин вздрагивает от невесомого касания, как язык пробегается по обветренным губам, а кадык нервно дёргается. – Я больше не могу сдерживать себя, Чимин, — шепчет в приоткрытые губы и чувствует запах утреннего чёрного кофе с примесью тяжёлых железных ноток. От такого контраста ароматов желудок скручивается в тугой узёл, но посылает горячие импульсы по всему телу. Рука Чона медленно тянется к воротнику, расстёгивает по одной пуговице на льняной рубашке, задевая при этом гладкую кожу чиминовой груди. Он слышит прерывистый выдох над ухом, и это придаёт ему уверенности, несмотря на то, что Пак слабо сопротивляется, начиная ёрзать под Чонгуком. – Чонгук... Открыв себе доступ к ярко выраженным на белоснежной коже соскам, Чон наклоняется к одной из горошин и проводит языком, после чего чуть прикусывает. Кожа Чимина мягкая, приятная, слегка отдающая морским бризом и окончательно кружащая голову. Чтобы удержаться, Чонгук сжимает пальцами чужие плечи и, одурманенный новыми ощущениями, вновь припадает к опухшей розовой горошине, обводя ту мокрыми дорожками, гоняя языком из стороны в сторону. В порыве Чонгук стягивает жёсткую ткань с плеч Чимина и неосознанно стонет, когда его заставляют поднять голову крепкой хваткой на загривке. Его губы горят от острого желания оставить больше следов на и так блестящей от слюны нежной коже сосков, но он сдерживает себя и ловит наполненный похотью взгляд напротив. – Если ты не остановишься сейчас, я тоже не смогу себя сдержать. Вместо ответа Чонгук считает каждое торчащее колом ребро, перескакивая пальцами с одного на другое, и ухмыляется на вид быстро вздымающейся груди. И шепчет так тихо, что даже стены не слышат: – Я хочу тебя. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох... Мир переворачивается, на мгновение размазываясь перед глазами нечёткими фигурами и ореолами приглушённых настенных светильников. Тело секунду парит, неласково приземляясь на что-то упругое. Чонгук успевает только ахнуть. Над ним нависает Пак Чимин, держа руки по обе стороны от головы и заслоняя собой всё вокруг. Секунда. Две. Три. Когда Чимин резко наклоняется, сталкивая их губы в поцелуе, Чонгук чувствует, как по венам течёт густая сладкая патока. Он чувствует, как каждая частичка его тела трепещет в волнении и предвкушении. Он давится воздухом, но даже не думает отстраняться, связанный незримыми нитями с пылающими устами. Он не знает, куда деть руки, и попросту не может об этом думать, когда Чимин кладёт руку ему на шею, наклоняя, чтобы углубить поцелуй, захватить в плен его язык, не оставить и шанса передачи доминирования. Губы горят от неистовых движений, резких, грубых, нетерпеливых и отчаянных. Они расходятся на ничтожные мгновения, снова соединяясь в одну цепочку, звенья которой так же искрятся от пожара. Но Чонгуку мало этого. И, он знает, Чимину тоже. А потому, не открывая глаз, ищет путь к чужой талии, чтобы ощутить тепло под пальцами, вместо колющих разгорячённую кожу металлических ручек, за которые случайно ухватился. Только Чимин недовольно мычит и до крови кусает его нижнюю губу. – Я сам. И Чонгуку бы понять, что это должно означать, но любая мысль ускользает, сыпется сухим песком. Цирюльник, переместив корпус чуть ниже, опирается одной ногой в пол, а другой требовательно раздвигает колени Чонгука. Боль в губе гаснет, не успев толком расцвести, потому что Чонгуку откровенно плевать на всё, что прямо сейчас не относится к Чимину, безжизненный блеск в зрачках которого сменился на обжигающую черноту, тянущую на самое дно, заставляющую задыхаться и хотеть отдать себя в рабство. Кривые пальцы в один миг разрывают хлопоковую ткань, отчего та трещит по швам, обнажает взору чёрных омутов широкие плечи, ходящую ходуном загорелую грудь, нетронутые никем изгибы. Голова Чонгука закатывается, мурашки покрывают голую кожу от контраста температур, щекочущими движениями чужие длинные пальцы ведут путь от пояса брюк до ямки между ключицами, оставляя маленькие царапины, посылая импульсы в низ живота. – Чимин, пожалуйста... Пак продолжает своё занятие, только намного медленнее, издевательски, наслаждается неровным дыханием Чонгука и его неразборчивым бормотанием. – О чём ты просишь, м? Я раздеваю тебя, Чонгук-и. А Чон и сам не знает, о чём он просит. Только хочется чего-то ещё, такого, чтобы потеряться полностью. Ему было холодно, но вместе с этим всё естество пылало так, будто внутри взорвался вулкан, а потоки лавы текли сейчас по венам, сжигая его изнутри. – Б-быстрее, — смог выдавить из себя Чонгук, заплетающийся язык совсем его не слушался. Рубашка Чимина всё ещё была снята лишь наполовину, и Чонгук моляще указал на неё головой, вызывая этим смешок у цирюльника. – Нетерпеливый, а? Куда так спешить? Просящий стон вырвался сам по себе, ухмылка на губах Чимина играла с Чонгуком злую шутку. Он не осознавал, насколько сильно погрузился в это безумие, следил за любым изменением на бледном лице. – Ты только посмотри на себя, — Чимин положил два пальца на подбородок и повернул в сторону зеркала, висящего совсем рядом. О Боже. Щёки окрасились в красный быстрее, чем Чонгук смог разглядеть на сверкающем стекле очертания двух юношей, между которыми витало осязаемое напряжение. Пока Чон пялился на них в зеркале, Чимин, прикусив губу, стянул рубашку полностью, скидывая её куда-то на пол, и, увидев, как расширились зрачки Чонгука, чуть двинул бёдрами. Судорожно выдохнув, Чонгук заёрзал и захныкал, сжимая в кулаки мягкую кожаную обивку. Он хотел сомкнуть ноги, но ему не позволили, с силой надавив на дрожащие колени. Чонгук был готов метаться, как птица в клетке, лишь бы ему дали наконец то, чего он так отчаянно хотел. Он не понимал, почему Чимин не милует его, а только распаляет пламя, которое и без того оставляет ожоги. – Ч-чимин... В зеркальном отражении плясали блики от быстро восходящего солнца, погружая комнату в светлые тона. От ноющей боли нарастающего возбуждения по щеке потекла слеза, блеснувшая жемчужиной на стекле. Чимин развернул Чонгука лицом к себе и собрал одинокую каплю соломенным пальцем. – Такой красивый, — прошептал, наклоняясь к зардевшему уху и прикусывая своё серебряное колечко, которое Чон вероломно украл. – Такой чувствительный, — провёл языком по ушной раковине, опуская руку на ремень. – Такой отчаянный, – щёлкнул пряжкой и сжал чужое возбуждение. – Такой безумный. Чонгук выгнулся в спине от этих смущающих слов и непристойных действий. Он не мог сосредоточиться на чём-то одном, потому что Чимин был везде и занял собой всё. Чонгук нетерпеливо заскулил, подкидывая бёдра навстречу чужим прикосновениям. – Чего ты хочешь, Чонгук-и? И как Чонгук должен был выбирать? Его мозг сейчас был способен только на: – Тебя. Смех цирюльника эхом отразился от стен, разрезая густой туман тишины в окружающем пространстве. – Как ты хочешь меня, Чонгук-и, м? Скажи мне, — потребовал Чимин, начиная водить кулаком по болезненно стоящей эрекции Чонгука, скребя ногтями по кончику. Всё, что Чонгук мог делать — дрожать от переполняющих его неизведанных ранее эмоций и молить цирюльника пощадить его, ведь тот прекрасно знал, что нужно Чонгуку. Что нужно им обоим. – Х-хочу... Хочу быть внутри, — прохрипел Чонгук, ускоряя толчки бёдрами, пачкая руку Чимина каплями предэякулята. Его горло ныло от тех громких звуков, которые он издавал, а член пульсировал от точных и быстрых движений чужой хватки. Он думал, что не сможет выдержать больше ни минуты. Его освобождение пришло так быстро... – Хочу прикоснуться к тебе. Цирюльник прекратил двигать рукой и заглянул в чужие глаза, блестящие от слёз и безмолвно просящие. Он усмехнулся, беря свисающую с кресла руку Чонгука и кладя её на свой торс. – Так лучше? Мягкость кожи под подушечками пальцев немного успокоила Чона. Он с трепетом провёл рукой по покрытому мурашками хрупкому телу, боясь сжать сильнее, сделать больно. Но ему нужно больше. Ещё чуть больше. – Да, но... – Я понял тебя, Чонгук-и. Тогда помоги мне раздеться. Едва услышав это, Чон одним рывком сдёрнул оставшуюся мешающую ткань с молочных бёдер Чимина, обнажая такую же возбуждённую эрекцию, требующую рядрядки. Голова Чонгука закружилась от картины перед его глазами, и он просто больше не мог себя контролировать. Он подбросил лёгкое тело на своих коленях в очевидном намерении, но Чимин вцепился ногтями в его плечо, вызывая этим беспокойство. – Что такое? — спросил Чонгук, проводя ладонью по позвонкам, по натянувшейся в напряжении спине. – Сначала мне нужно подготовить себя, — задыхаясь от не меньшего желания, прошелестел Чимин. Чонгук не успел ответить и предложить свою помощь и непосредственное участие, потому что цирюльник резво вскочил и отошёл к двери, ведущей в его комнату. Комнату, в которой Чонгук никогда не был. Без Чимина сразу стало до безобразия пусто и холодно. – Чимин, я... – Я знаю, что ты хочешь помочь, — обнадёживающе улыбнулся Чимин и толкнул дверь. – Но я сам. Я быстро вернусь, Чонгук-и. Ничего не оставалось, кроме как молча кивнуть. Скрипя зубами, Чонгук воздержался от прикосновений к себе, хотя его член горел от напряжения. Он хотел дождаться Чимина. Нехорошие мысли тут же полезли в голову. Почему Чимин скрылся в одиночестве? Почему не разрешил помочь? Почему не доверился? Почему не отдался бушующей страсти так же, как это сделал Чонгук? Наверно, Чонгук слишком многое ещё в этом не понимал. Но Чонгук хотел понять, хотел сделать всё, чтобы Чимин почувствовал себя хорошо, чтобы увидел, как сильно его тело заводит и влечёт, совершенно сводит с ума. Беспокойное настроение завело его к мыслям об опекуне, которого он не видел уже два месяца. И пусть два месяца благодаря определённым вещам пролетели незаметно, как солнце над горизонтом, Чонгук не переставал вспоминать о единственном родном человеке, приютившем и спасшем от голодной смерти. Пускай Юнги был часто суров, Чонгук знал, что он не бездушен и не жесток. Разные обстоятельства в жизни сделали Мин Юнги таким, и Чонгук не имел права его судить. Как он там? От него приходили письма, но они были сухими, общими, потому что такой человек, как Юнги, не любил бросаться нежностями. Но Чонгук знал, что его опекун тоже скучает и тоже ждёт встречи. И он знал, что искренние чувства увидит только тогда, когда они встретятся после двухмесячной разлуки и обнимут друг друга крепко-крепко. И, может быть, офицер даже назовёт Чонгука своим сыном... Ответ на последнее письмо Чонгук ждал с замиранием сердца и готов был прыгать от радости, когда таки получил его. В том письме Чонгук выложил все свои переживания и привязанность к одному конкретному человеку, просил забрать Чимина в столицу, чтобы быть с ним рядом, спрашивал о лечении, которое Чимин мог бы получить в процветающем городе. И Юнги, пусть и с целым списком претензий и сомнений, недовольством и упрёками, но согласился. Согласился. Найти работу, устроить помогать по хозяйству и обратиться к ведущим лекарям. А это значит, что Чонгуку остался последний рубеж — просить уехать вместе самого Чимина. Чонгук не верил своему счастью и собирался спросить об этом сегодня же, потому что Юнги должен был вернуться буквально на днях... Пронзительный звук заставил Чона вздрогнуть. Он повернул голову в сторону рояля и увидел Чимина, перебирающего белые клавиши откуда-то с середины. Между бровями того залегла хмурая складка, а губы сжались в тонкую линию. Он будто погрузился в свой собственный мир, повторяя дорожку из нот раз за разом. С одного и того же места. Чонгук попытался посчитать, с какой ноты цирюльник начинал играть. Припоминая свои скудные познания в музыке, он предположил, что та клавиша олицетворяла собой ноту «ля». – Красиво, — выдохнул Чонгук, привлекая этим внимание Чимина. – Только грустно. – Предпочитаю минор, — Чимин приподнял уголки губ в лёгкой улыбке и медленной поступью подошёл к креслу, чтобы забраться обратно на колени Чона. – Этот лад похож на меня. Чонгук не стал возражать, полагая, что тому лучше знать. Он всё равно ничего не смыслил в этом. – Хочу орган, — Чимин запустил пальцы в шелковистые каштановые волосы и оставил поцелуй на чужой щеке, – чтобы сыграть свою любимую токкату. Лучше момента, чтобы сообщить Чимину удивительную новость, по мнению Чонгука, быть и не могло. – Я хотел сказать тебе кое-что. – Позже, Чонгук-и, — Чимин вернул на лицо похотливую улыбку, отчего навязчивая мысль Чонгука начала отодвигаться на задний план. – Но это важно, правда... – Позже. А после возвращения стимуляции разгорячённого недавними ласками члена, Чонгук мог поклясться, что забыл от наслаждения собственное имя. Он был напряжён до предела, заполнен пламенем до краёв. Ощущал себя куклой в руках умелого кукловода от неспособности связать разбросанные клочки мыслей в предложение. – Ты готов, Чонгук-и? Будто ждал этого всю жизнь. А дальше Чонгук забыл не только своё имя, но и, кажется, забыл, кто он и что он. Он никогда не испытывал ничего подобного. Но почему-то это его не пугало, а наоборот — будоражило нутро ещё сильнее. Чимин задрожал, медленно вращая бёдрами, чтобы привыкнуть к жжению и непривычной наполненности. Полное бездействие Чона слегка удивило его. – Ты никогда... Никогда не...? – Нет... Но я знаю, что делать, я просто... – Тише, Чонгук-и. Ты уже делаешь мне хорошо. Теперь позволь позаботиться о тебе. Хотел бы Чонгук ответить, но вместо этого со стоном откинул голову, несильно ударяясь затылком и благополучно игнорируя это, когда цирюльник приподнялся, чтобы с оглушающим высоким стоном резко опуститься обратно. Чонгук хотел сделать хоть что-нибудь и, собрав себя по кусочкам, притянул Чимина за влажную от выступивших капель пота шею, сталкиваясь истосковавшимися по поцелуям губами. Среди обезумевших от головокружительной близости мыслей, где-то в груди появилось ещё что-то. Тёплое, сладкое, готовое заполнить собой его быстро бьющееся сердце. И Чонгук улыбнулся этой мысли. Он посмотрел на Чимина, и сомнений в его голове не осталось вовсе. Чонгук хотел слушать, как Чимин музицирует по вечерам, теряясь в чарующих и меланхоличных мелодиях, позволяя Чону сидеть рядом и любоваться. Хотел почаще видеть улыбку Чимина, больше не пугающую и не блестящую алыми оттенками, а ту застенчивую и нежную, от которой хочется улыбаться самому. Хотел держать в своих руках и оберегать от всего, забрать всю боль из чужих глаз и поселить там счастье. То, счастье, о котором Чонгук никогда не смел мечтать. Когда их взгляды столкнулись, время словно остановилось, перестало тикать секундами на треснувших настенных часах. Чонгук не мог держать внутри то, что так и просилось наружу. Чимин смотрел на него немного потерянным и замыленным пеленой страсти взглядом, но всё же неловко улыбнулся в ответ. И Чонгук решился. – Чимин, мне кажется... Мне кажется, что я тебя... Глаза Чимина расширились, и в них промелькнуло что-то странное, но отчего-то знакомое. Чонгук не понимал, почему воздух в его лёгких сжался, не давая закончить признание. Чонгук не понимал, почему он не мог сомкнуть губы, которые почему-то онемели, неприятно покалывая. Чонгук не понимал, почему пламя в его теле потухло в одно мгновение, а мышцы будто налились свинцом и закаменели. Чонгук не понимал, почему в груди стало так невыносимо больно. Перед глазами сгущалась темнота, но Чонгук с застывшей на устах улыбкой смотрел на Чимина, тяжело дышащего и держащего что-то в трясущихся пальцах. Но постепенно где-то вдалеке начинал искриться манящий лучик света, а перед взором — появляться знакомые картинки... Воспоминания. Первая встреча... «– Значит, этот парнишка будет работать со мной?» Первый рабочий день... «– Чего уставился? Ты во мне дыру прожжёшь, господин Чон» Ночь после первого убийства... «– Завтра в то же время, Чон Чонгук. Не опаздывай» И разговоры каждый вечер до захода солнца... «– Как ты научился играть? – Когда полдня тебе приходится сидеть и ничего не делать, хочется чем-то занять руки. Выпросил у отца учителя и вот, как видишь. Научился» «– Вы с Тэхёном давно дружите? – Со школы. Он, как и я, не очень любил уроки богословия» «– Здесь в городе совсем некуда сходить? – Ну почему же, про бордель я тебе уже говорил. – А более культурные места отдыха? – Церковь, разве что. – Что ж, не густо. – Зато духовно. – Ты невозможен» «– Я думал, ты ещё спишь, Чонгук, я... – Нет, я всё понимаю, я просто... Не самое приятное зрелище с утра. – К такому сложно привыкнуть, если ты дружишь с головой. – Всё, отойди, или меня сейчас вырвет» «– Держи ровно, Чонгук! Такие кривые пальцы, как у тебя, ещё поискать надо. – Кто бы говорил... – Что-что? – Нет, нет, ничего. Да я держу, они сами выскальзывают! – Конечно, потому что ты относишься к ним без уважения. – Чего?! – С ножницами нужно нежнее, Чонгук» «– Мне будет не хватать тебя, Чонгук. – Да... Мне тоже» Холодные прикосновения к щекам почти не ощущались, и, как бы Чонгук ни сопротивлялся, веки грозились опуститься. Он не чувствовал ни дюйма своего тела, ничего не мог расслышать сквозь шум в ушах. Но, перед тем, как навсегда закрыть глаза, Чонгук смог разглядеть в руках Чимина очертания тяжёлых металлических ножниц. И дождём льющиеся слёзы из чёрных чиминовых глаз. А солнце в этот момент наконец взошло над горизонтом. – Прости меня, Чонгук-и.