Царство безмолвия

Солнце, опаляя напоследок небо последними лучами тепла, точно оставляя истомленный поцелуй, практически ускользает за полосу горизонта, постепенно погружая округу в сумерки. Неро становится чуточку холоднее, и он сильнее укутывается в чужой плащ, пряча отчего-то пылающие щёки в воротнике. А Данте совсем не холодно, он даже и не заикается о том, что ходит по полю почти что в порванной кофте. — Тебе вернуть плащ? — Вернёшь в доме, когда согреешься. Больше они ничего не говорят. Молча ищут трупы, не брезгуя тащат их, не дожидаясь утра. Неро горит этим желанием, а Данте не сопротивляется. Наоборот: помогает, берёт на себя самое мерзкое — отправляет Неро искать бензин, а сам стаскивают все трупы, все останки, раскиданные по округе, в одну кучу. И искоса наблюдает за мальчишкой, следит, чтобы омерзение, вызванное террором тварей, не переросло у него в очередную паническую атаку. Неро ловит этот внимательный взгляд и, раскрывая в нём животрепещущую искренность, упивается ею. Губы дрожат в благодарной улыбке, но рот остаётся безмолвным. Неро притупляет в себе безумное желание сказать Данте всё то, что не мог сказать тогда в отеле. Не мог, потому что боялся. Но Неро лишь громко молчит, в привычной себе манере, позволяя этой звенящей тишине сказать всё за него. Всё, что они сейчас делают — они делают молча, словно опасаются вспугнуть друг друга ненужными словами. Когда Данте обливает гору трупов бензином в канистре, найденным в разрушенном сарае, Неро чувствует, будто тот обливает и его сердце. А потом, доставая подобранные в фургоне спички, сам того не ведая, поджигает всё: и останки, и мальчишеское, пылко бьющееся сердце. Когда вечерний сумрак окрашивается в яркое оранжевое пятно, а запах сжигаемых трупов пробивает нюх, Неро отходит на большое расстояние, утягивая за собой Данте и затыкая нос ладонью. — Ты знал, что так будет, — говорит тот. Его не пугает ни запах, ни ужас картины горящих человеческих тел. Он видел это множество раз, видел, как люди заживо сгорали, крича в агонии, видел, как их разрывали демоны. Об этом Неро тоже был наслышан: всё со слов очевидцев. И никогда со слов Данте. Поэтому он не отрывает взгляда разгорающегося огня, поглощающего в себе каждую часть. Он словно слышит эти ужасающие, вынимающие душу крики людей, слышит мольбу: ту самую, которая была адресована им, пока они ехали, пока они разбирались друг с другом. Неро винит себя, снова и снова. Винит во всех смертных грехах и дрожит всем телом, стараясь не показывать этого, потому что знает: Данте сразу же обнимет, приласкает, убийственно нежно погладит по голове, поцелует, ошпарив горячими губами и щетиной. И Неро будет благодарить его за каждую подаренную минуту этой заботы. Но сейчас он хочет справиться сам, хочет вынести эту боль, успокоиться, взять себя в руки. Потому что он уже получил от Данте всего его. Он заставил его вывернуть себя наизнанку, отдать ему всю свою заботу, в которой тот так нуждался. Он дал Неро всё, что мог. И теперь он не имеет право просить больше. Теперь он может лишь чувствовать, как вместе с телами горят его чувства, его сердце, его тело, будто этот огонь пожирает и его, выжигая в сердце клеймо. Теперь он может понимать, что точно так же когда-то давно горело сердце Данте, полное воткнутых осколков и сжатое в холодных братских руках. Неро спустя секунды понимает, что плачет. Слёзы тихо текут по его щекам, а он их даже и не чувствует. Ночь холодит промёрзлым воздухом руки, но мальчишеские щёки, подобно огню, горят пунцовым румянцем. — Ты всё сделал правильно, — вдруг шепчет Данте. — Ты же знаешь это? — Да, — тихо отвечает Неро, дрогнув уголками губ. Слёзы сильнее текут по его щекам, заставляя сжать руки в кулаки. — Знаешь, — начинает он зажатым голосом, не отрывая взгляда от огня, потому что если поймает чужой взгляд, то точно-точно запнётся, — я влюбился в тебя тогда, в Фортуне, — Неро шмыгает носом и сглатывает слюну, — смотрел на тебя и восхищался, обожал тебя за то, каким классным ты мне тогда казался. А когда ты исчез без следа, мне стало больно. Я не понимал, что сделал не так, — он переступает с ноги на ногу и поджимает губы. — Я винил себя. А потом… когда Вергилий… то есть Уризен… Когда ты пошёл драться в одиночку с ним, я тебя возненавидел. За те слова. И за то, что испугался, что ты мог умереть, — Неро делает сиплый вдох. — А когда ты с Вергилием ушёл в Ад и вернулся, спустя месяцы, мне стало ещё больнее. Я не мог простить тебя. Он вдруг замолкает на мгновение, чтобы сморгнуть тёплые слёзы и позволить им скользнуть по горящим щекам на подбородок. Неро сглатывает ещё раз и смотрит на огонь, как на спасательный круг, отвлекающий от чужого острого взора, полного пылающих чувств. Неро не готов сейчас их вынести. — Но знаешь, когда я снова влюбился в тебя? Полюбил тебя сильнее, чем прежде, сильнее, чем кого-либо? — тараторит он, чувствуя, как воздух стремительно покидает быстро сокращающиеся лёгкие. — Сегодня. Он замолкает, позволяя ветру подобрать его слова, разнося их по округе грустной песней, кружа их вокруг Данте обжигающим откровением. Неро вынимает из себя трепещущую душу и осторожно опускает её в ладони Данте. Теперь она его. И весь-весь он, до кончиков волос на макушке, до бурлящей крови в венах, до голых мыслей и удушающих эмоций, — его. Их молчание громче шума мира. — Я никого в жизни так не любил, — и Неро разрывает его, в мучительно истоме прикрывая глаза, — как люблю тебя. — Я этого не стою… — шепчет Данте хриплым голосом. — Ты стоишь всего мира, — отсекает Неро. — Ты… — он качает головой, расплываясь в упоенной улыбке, — у меня голова кружится от того, какой же ты, Данте. — Пожалуйста… — умоляюще произносит тот. Больше Неро ничего не говорит и совсем не смотрит, закрывает глаза, чувствуя внутри приятное опустошение. Разгорячённый своей откровенностью он забывается во времени и совершенно не знает, сколько стоит. Сколько Данте стоит рядом. Смотрит ли он на огонь или держит глаза закрытыми, или тоже плачет… Неро не знает, не слышит. И боится посмотреть, лишь косит взглядом, видя очертания. И этого достаточно, чтобы просто знать: он рядом, он не ушёл. Он его слушал. Он его выслушал. И внезапно мысль об этом становится такой невыносимо тяжёлой, такой острой, такой пронзающей тело импульсом, что Неро делает глубокий вдох, на выдохе бросает последний взгляд на постепенно уменьшающийся огонь, берёт Данте за руку и тянет обратно, в дом. И когда Неро тянет его за собой, он чувствует всю тяжесть его тела, его взгляда, стреляющего в спину, всю тяжесть мыслей Данте. И не может отделаться от мысли, что им ещё предстоит об этом поговорить. Рука у Неро ужасно холодная, а у Данте иронично горячая, и сам он иронично горячий. Греет своим телом холодную постель и встаёт, как только Неро входит в комнату, складывает чужой плащ на покорёженный стул, скидывает туда же едва высохшую одежду, оставаясь в одном белье. — Ложись, пока тёплая, — тихо говорит Данте на выходе. — Я посплю на диване. — Нам двоим хватит здесь места, — останавливает его Неро, осторожно притягивает к себе и робко целует в сомкнутые губы, проводя ладонями по плечам. — Останься. Он впервые чувствует мелкую дрожь чужого тела и удивляется, как Данте, полный раньше непоколебимой решимости и упорства, сейчас мог дрожать под мальчишескими касаниями. — Извини, — качает головой он, осторожно перехватывая ладони Неро и опуская их. Он уходит раньше, чем Неро успевает его позвать, раньше, чем он успевает испугаться. Он оставляет Неро одного со своими мыслями, крутящимися в кипящей голове, выжигая все посылки в один единственный вопрос «что я сделал не так?». Неро цокает языком, надламывая брови и ложится в постель. За Данте он не идёт: понимает, что разговор у них не получится. И вытащить Данте из самого себя не получится, он это знает, проходил множество раз. Если Данте закрывается, он никого к себе не подпускает, а значит и остаётся только ждать и надеяться. Неро в который раз сглатывает горькую слюну. Сквозь не зашторенное и плотно закрытое окно светит луна, белым диском поблёскивая в чистом звёздном небе. Неро видит её отсюда — она расплывается в его поддетым пеленой от слёз взгляде. И когда Неро смаргивает их на подушку и шмыгает носом, он, в последний раз кинув взгляд на закрытую дверь, накрывается одеялом с головой, пытаясь уснуть. Сон не идёт к нему долго, а когда приходит, тянет с собой вереницу кошмаров, выпуская их по одиночке. Ужасы Неро давно не снились, и он успевает позабыть, каково это: просыпаться посреди ночи с громким криком, срывающимся с сухих, потресканных губ. Каково это задыхаться от нехватки воздуха и крупно дрожать вспотевшим телом. Неро касается дрожащей ладонью мокрого лба и глубоко вздыхает, бросая взгляд на окно: всё ещё ночь. Холодный пот неприятно липнет к напряжённому телу, зудит в коже, словно расчёсанные укусы насекомых, и Неро не находит ничего лучше, чем пойти в душ посреди ночи. Осторожной поступью он шагает по паркету, стараясь не скрипеть мёрзлыми половицами, зная, что любой звук может разбудить Данте. А тот и не спит вовсе: Неро не обнаруживает его на диване и знать не знает, где он сейчас, но искать его не срывается. Доверяет. Знает, что вернётся. Лишь тревога из прошлого, крепко бьющая под дых, зарождается в его теле, но Неро её унимает. Холодный душ отрезвляет. Неро дрожит под напором, покрывается табуном мурашек и едва стучит зубами, но возвращается, выныривает из омута и отгоняет все мысли. А потом так же осторожно плетётся обратно в кровать, но замирает, замечая Данте на крыльце. В лунном свете он ещё прекраснее: тени аккуратно облепляют его высокий стан, выделяя широкую спину. Красив, словно греческий бог. Неро никогда их раньше не видел, да и вообще сомневался в их существовании, но Данте был и дьявольски и божественно красив. И любить его для Неро и горько, и упоительно, и обжигающе больно. Данте знает мальчишескую поступь наизусть, но всё равно мелко вздрагивает, когда Неро подходит сзади, кладёт ладони на его спину, осторожно проводит по ней пальцами, а потом прижимается телом, сцепляя ладони на груди. И утыкается лицом меж лопаток, жарко выдыхая. И громким молчанием, надрываемым лишь свистящим сопением умоляет, чтобы тот его не отталкивал. Данте замирает, словно прибитый к этому месту. Лишь грудь его часто вздымается, и сердце гулким пульсом бьётся о грудную клетку, вибрируя о мальчишеские ладони. Сердце у Данте мощное, пылкое. Только Неро чувствует холод, сковывающий того внутри. Он впивается острыми иглами в лёгкие, заставляя судорожно дышать. И Неро, внезапно распалённый собственной готовностью, осторожно разворачивает Данте к себе, проводит ладонями по его щекам, очерчивая дрожащими пальцами острые скулы, запускает ладони в седые волосы и тянется за поцелуем. Касается тёплых губ и впервые чувствует на языке чужую, невыносимо горчащую боль. — Расскажи мне, — шепчет Неро, отрываясь, с полной уверенностью считая, что Данте понял, о чём тот просит. — Ты был рядом, когда я сходил с ума, — качает головой он. — Я до сих пор схожу, но… — и впивается в Данте таким нежным, таким сожалеющим взглядом, что мёрзлый ночной воздух сменяется чистилищной удушливостью, — теперь моя очередь быть рядом. Поэтому… — Неро проводит ладонями по плечам, медленно спускаясь к перебинтованным кистям. Тело потряхивает от ожидания, от неизвестности, от непредсказуемой реакции Данте, от того, как сильно Неро хочет быть рядом, как хочет помочь ему, как хочет целовать его и шептать на ухо все слова благодарности, которые только знает. — Не отталкивай меня, Данте. — Что ты хочешь от меня услышать? — шепчет он безумно усталым, тихим голосом. И всегда горящий взгляд сейчас ужасающе пугает своей туманностью и острой болью, который Неро чувствует на своей коже, будто на него пролили кислоту. — Я хочу, чтобы ты рассказал мне всё. — Я тебе рассказал, — отмахивается Данте, цокая языком. Неро чувствует, как тот загоняется в угол, готовясь возвести стену, как защитную реакцию. — Помнишь, ты сказал, что у меня есть внутренние демоны? — он указывает на свою голову. — Ты сказал вылезать и сражаться с ними. Я сражаюсь с ними до сих пор, Данте, — шепчет Неро, прикусывая губу в сожалении. — Сражаюсь каждую секунду, когда тревога бьёт по моим коленям так сильно, что я не могу ходить. Не могу дышать. И думаю о тебе, о твоих словах, вспоминаю твой запах, чтобы хоть как-то прийти в себя. Чтобы захлебываться в чувствах к тебе, а не в страхе. — К чему ты ведёшь? — дёргает Данте, сжимая челюсти, ошпаривая взглядом. — К тому, чтобы ты сделал то же самое, — выдыхает он. — Чтобы ты сражался, как говорил мне. Что у тебя в голове? Что у тебя на сердце? Ты сказал, что ушёл тогда, — Неро шепчет эти слова тише обычного, словно боясь вскрыть медленно заживающие раны, всё ещё свербящие на душе, — потому что опасался. Чего ты опасался, Данте? — Боже, Неро, ты… — Данте качает головой, хмурясь, словно в агонии. — Я имею право знать всё, — резко отрезает он. — Я — часть семьи. Я имею право знать. За всю эту миссию ты был рядом. Я впустил тебя в свою душу, — проговаривает Неро, всеми силами выделяя в голосе теплоту и нежность, которую он отчаянно сильно хочет передать Данте. — Впусти меня в свою, — заканчивает он и чувствует собственную дрожь и слёзы, щиплющие глаза. Он поднимает взгляд на Данте и обжигается об его ужасающую, тяжёлую ауру. Больно, но терпимо. Тот смотрит на него с такой невыносимой горечью в глазах, словно он совершил только что нечто ужасное, непростительное. Неро не отводит глаза, лишь сжимает губы и терпеливо ждёт. Если он даст заднюю, Данте это почувствует и спрячется в себе в очередной раз, и вытащить его Неро второй раз уже не сможет. Они оба дошли до своего предела, оба насытились собственными страхами, набили оскомину в постоянном, всепоглощающем чувстве вины. И теперь, припечатанные друг к другу, отрезанные от внешнего мира, разделяющие одиночество друг друга, им приходится делать самое сложное — откровенно поговорить. Неро дрожит сильнее, когда Данте снимает перчатки, убирая их в задний карман брюк, а после тянется к испачканным эластичным бинтам, медленно разбинтовывая кисти. В свете луны сложно рассмотреть мельчайшие детали, но Неро видит сполна и тяжело сглатывает, когда тот скидывает бинты вниз и протягивает руки к мальчишке. — Боже… — шепчет он, чувствуя, как сжимается от тянущей боли сердце, как застревает воздух в горле, остро пульсируя в нём. Количество смертей, которые Данте пережил только благодаря своей полудемонической сущности отражается на его кистях чудовищными шрамами, расползающимися по округе кисти толстыми линиями. Неро мог только гадать, сколько раз Данте умирал, сколько раз пытался убить себя. Будто это могло бы принести ему должное облегчение. А потом Данте прячет своё лицо в длинных седых волосах и шепчет: — Я безумно… — он сглатывает горькую слюну, унимая дрожь в горле, — безумно себя ненавидел. Неро замирает, боясь даже судорожно вздохнуть. — Каждую секунду, в которую я мог дышать, а он — нет. Каждый день, в котором я видел солнце, а он — тьму. Я не мог смотреть даже в отражение. А видел его, а потом… Ты, — выдыхает Данте, качаясь головой. — Потом я увидел тебя. Да, я видел его в тебе, — твёрдо произносит он, вскидывая голову и ошпаривая блестящим взглядом. — И каждый раз, когда смотрел на тебя, я медленно умирал и воскресал. — Данте на секунду переводит взгляд на свои руки. — В тот день… В ту нашу первую битву, когда я игрался с тобой, я почувствовал себя снова живым. Я почувствовал себя снова тем шкетом, коим являлся, когда мы с Вергом дрались деревянными мечами. Неро поджимает губы, переступает с ноги на ногу, но ничего не говорит. Он слушает историю Данте так внимательно, как будто от этого зависит его собственная жизнь. — Прости, что подвёл тебя, — вдруг шепчет Данте, понурив голову. — И что сделал тебе больно. Неро съеживается всем телом. Оно предательски дрожит вместе с губами, а глаза жгут слёзы, беспрерывно текущие по его щекам. Слова обволакивают мальчишеское сердце, обдают его невыносимым жаром. Но это приятная боль. Это долгожданная боль. — Я не злюсь, — не менее тихо отвечает Неро. — Больше не злюсь. Он осторожно подходит к Данте, практически прислоняясь вплотную, и берёт его ладони в свои. — Ты многое пережил, — теперь же Неро смотрит с такой губительной нежностью, от которой все органы внутри закручиваются в один огромный узел. — И ты заслуживаешь прощения. Данте хмыкает, дёргая уголком губ. — И любви, — эти слова Неро шепчет так тихо, что его практически не услышать, но Данте слышит. Поднимает голову и прожигает блестящим взглядом, полным пелены горечи и надежды. — Моей любви, — выдыхает Неро, облизывая губы. Вдоль полей, несясь сквозь опустелую деревушку, шелестит ветер, поднимая пожухлую листву и разнося её по округе тёмным покрывалом. Где-то вдалеке Неро слышит настоящий быстрый топот зайца, по-настоящему убегающего от лисы. А ещё Неро слышит сердцебиение Данте — громкое, пылкое, нужное. А ещё он слышит его жаркое дыхание, обжигающее его щёки. — Я её не заслуживаю, — качает головой Данте и вздрагивает, когда Неро, подстегнувшись собственной готовностью, берёт его ладони в свои, тянет к себе и оставляет поцелуй на уродливых порезах. — Ты заслуживаешь всего мира, — повторяет Неро, целуя каждый грубый шрам, каждую отметину от сигарет, каждый тонкий порез. — Чем? — Что было, — тут же отвечает Данте, шумно сглатывая. — Розочки от бутылок, лезвия, окурки. — Я… — Не смей меня жалеть, — отсекает Данте и выглядит так устрашающе, так сердито, что Неро на секунду тушуется, а после говорит: — Я не собирался, — тянет уголки губ в слабой улыбке. — Я хотел сказать… Я хотел попросить. Собственное сердцебиение пульсирует в горле. В глотке ощущение застрявшей кости — Неро не может сглотнуть. Лишь поджимает губы, собираясь с мыслями. — Говори, малыш, — смягчается Данте. Это — их вечные качели, как американские горки. Держись, а то снесёт. Переменчивость полудемонов; постоянная смена настроения Данте, его особенное мышление, где пункт «быть рядом» всегда требует инструкции. Данте самому нужен кто-то рядом, и Неро думает, что в его душе ему найдётся места. — Я хочу, чтобы ты был рядом, — жарко выдыхает Неро, точно молитву, нашептанную священнику в подол его рясы. — Не уходи, умоляю. — Я и не собирался, — тихо отвечает Данте, обхватывая мальчишеские пылающие щёки ладонями. — Я не брошу тебя, Неро. Верь мне. Неро дрожит всем телом, впиваясь блестящим от слёз взором в глаза Данте, выискивая в чертах его лица серьёзность и готовность. И как только Неро находит оные, он жарко выдыхает, шмыгает носом и отводит взор. Готовится к самому важному, к самому нужному. К тому, что перевернёт его жизнь, что откроет ему иные ощущения, что заставит его сделать шаг на путь исцеления. — Данте, — тихо зовёт он и продолжает, получив чужой кивок, — я хочу… — он поджимает челюсти, облизывает губы и сжимает кулаки. — Ты хочешь…? — Я хочу, чтобы ты был близко… — выдыхает Неро, пытаясь подобрать правильные слова. — Хочу, чтобы ты… касался меня. — Малыш, — Данте наклоняет голову набок, не сдерживаясь в ухмылке, ещё пуще обжигающей мальчишеские щёки. Того и гляди он весь загорится, развеиваясь по округе серым пеплом. — Ты хочешь заняться сексом? Неро крупно вздрагивает, придавленный этим вопросом, загнанный в угол, ошпаренный и ошарашенный. Он опускает голову; в голове ни единой мысли, вся готовность куда-то исчезает. Если Данте его осудит, то вся выстроенная стена между ним и тревогой рухнет в одно мгновение. Неро хочет отступить: сказать, что он передумал или пошутил, или это была необдуманная просьба, продиктованная чувствами, бурлящими в груди, точно изжога. Он чувствует Данте в своей голове, чувствует его в своей груди тупой болью, чувствует его урчанием в желудке. И хочет почувствовать его не только чувствами, но и физически. Но просьба выходит такая неловкая и смазанная, что Неро силится хоть что-то сказать, но получается просто молчать и краснеть. — Я… — только и начинает он. Данте осторожно берёт его за подбородок и заставляет посмотреть на себя. Оголённое тело Неро впервые за этот вечер обнимает промёрзлый ветер — оттого он начинает сильнее дрожать. Нижнее бельё ничуть не спасает, а лишь заставляет ещё больше краснеть, когда до Неро доходит, что он пришёл к Данте практически обнажённый. Но было в этом жесте что-то до боли доверительное и в той же степени неправильное, порочное, заставляющее Неро балансировать на острие ножа, что лежит в руке у целого Мира. — Ты готов? — спрашивает Данте, и голос его тихий, спокойный, успокаивающий. — Кажется… — шепчет Неро, а затем судорожно выдыхает, когда Данте наклоняется к нему, вновь опаляя щёки жарким дыханием. — В постели будет теплее, — Данте касается сухими губами мочки уха, осторожно скользит ладонями по оголённым рукам Неро, сжимает плечи, кладёт на шею и притягивает к себе для поцелуя. Он целует его медленно, но пылко, жарко — скользит языком в его рот, вырисовывая невиданные Неро узоры. А он млеет от поцелуя, чувствуя, как подкашиваются колени. — Идём, — говорит Неро, с почти что невыносимой печалью отрываясь от чужих покрасневших губ. — Идём в постель. Преисполненный решимостью, он утаскивает его за руку раньше, чем Данте успевает среагировать. И впервые чувствует себя в безопасности. Чувствует, что может доверить Данте себя самого, что тот не обидит, не подведёт, не оттолкнёт, а прижмёт к себе, приласкает, погладит. Полюбит. И от этого Неро вновь хочется громко выть.