Sorrow

      Чуя,       Чуя.       Ты обещал. Обещал, что всегда будешь рядом.       Ты сам так сказал.       Когда Хироцу передал мне письмо… сердце ушло в пятки. Я сразу понял, что оно было от тебя — я всё ещё помню, как выглядит твой почерк. Ты так каллиграфически чисто вывел моё имя. Тебе всегда нравилось искусство.       Почему письмо получил только я? Не Коё, не Кёка — только я. Я спрашивал обеих, ни одна из них не знала о письме.       Почему после всего, что я сделал, я всё ещё так много значил для тебя?       Я издевался над тобой, провоцировал тебя, говорил, что ты всё делаешь неправильно, что я всегда найду способ сделать что-либо лучше.       Может быть, я должен был поступать по-другому, но не знал, как.       Ты говорил, что ты не человек, но, Чуя… В тебе человечности больше, чем в ком-либо. Я никогда не понимал, почему ты не признаёшь это. Каждая часть тебя в разы человечнее, чем я когда-либо был и когда-либо буду.       Испортить можно только то, что изначально было чистым.       Поэтому я и назвал это Порчей. Потому что ты человек, Чуя.       Может, мы оба слепы по отношению к своей человечности?       Я думал, что знаю о тебе столько, сколько возможно, но нет, я не знал ничего. Ничего важного, по крайней мере. Я знал, за какие ниточки надо подёргать, как заставить тебя делать то, что хочу я, но никогда не понимал, зачем и почему ты на это соглашался. Я никогда не гнался за тобой, не спрашивал, как у тебя дела после тех четырёх лет. Я боялся осознать, как сильно ты изменился, и боялся того, что бы ты подумал о нынешнем мне.       Даже не знаю, что случилось бы, назови ты меня слабым в те моменты, когда мы перекидывались парой фраз. Я всегда знал, что ты никогда не назовёшь меня слабым или ленивым всерьёз.       Знаешь, почему я называл тебя своей собачкой?       Потому что ты, почему-то, всегда терпел меня. Иногда ты огрызался, но никогда — без повода. Я всегда тебя провоцировал. Я никогда не гнал тебя взашей, ты уходил не более, чем на день, успокоиться после того, как я перешагнул запретную чёрту. Ты был большим, чем я мог прочувствовать, что я мог понять.       Ты был намного светлее меня.       Я никогда не хотел бросать тебя, как бы ты меня не ранил.       Как ты мог в меня влюбиться?       Меня не просто так прозвали Демоном Портовой Мафии, в конце-то концов.       Что такого светлого было во мне, что заслужило твою любовь?       Прошло так много времени, ты всё ещё говоришь, что любишь, но когда ты в последний раз дополнял письмо? Видимо, не так уж и давно — ты упомянул Фёдора, но после того, как я подводил тебя раз за разом, ты от чего-то всё ещё любишь меня.       Я получил твоё письмо не так давно, но не знаю, насколько. И никогда не узнаю.       Они забрали твоё тело и устроили похороны. С закрытым гробом.       Видимо, от твоего тела остались лишь крохи, и Коё не хотела, чтобы все видели тебя таким. Ты бы тоже не захотел.       Не знаю, пошёл бы я, зная, что увижу твоё лицо.       Кто бы мог подумать, что я переживу тебя?       Из всех людей, тебя.       Мы были друг другу давними знакомыми, никогда бы не подумал, что это произойдёт.       Ты упомянул о наших совместных вечерах, что они тебе нравились. Поначалу я думал, что так партнёры и проводят время. Думал, что с этим надо заканчивать.       Но со временем…       Я тоже стал получать некое удовольствие.       Не знаю, когда ты так ворвался в мою жизнь и в глубину души, но тебе удалось.       Поначалу я не знал, как на это реагировать. Но когда заметил, что ты становишься ближе, и сам подался вперёд.       Ты как-то смог. Смог и остался со мной.       В твоих глазах виднелся гнев, лицо переполняли эмоции, ты казался моей полной противоположностью.       Такой разносторонний ты в такой маленькой оболочке, но ты всё ещё такой изящный.       Такой красивый.       Я бы никогда не упомянул об этом вслух, будь ты здесь.       А следовало бы.       У нас могло бы быть намного большее.       Прости, Чуя.       Я подвёл тебя.       Я тоже люблю тебя.       Дазай.

***

      День, когда Дазай получил письмо Чуи, был, безусловно, худшим в его жизни.       К нему пришёл Хироцу. Это был первый предупреждающий звоночек, что всё хуже, чем должно быть. Обычно к ним с миссиями и информацией приходил Чуя или Акутагава. Из всех людей Портовой Мафии Дазай считал старика наиболее подходящим близким к понятию семьи, и видеть его здесь…       Затем он потянулся в карман плаща, доставая письмо, и мир для Дазая остановился. Он похлопал его по плечу и пробормотал «Сожалею, Дазай-кун», что пролетело мимо ушей.       Дазай трясущимися руками вскрыл и прочитал письмо.       Затем прочитал ещё раз.       Каким-то образом, к концу второго прочтения он уже стоял на коленях.       Он сам не знает, как попал домой. Он вроде как что-то сказал Куникиде, смутно помнил, как ему помог Ацуши, но остальное было будто в тумане.       Оглядываясь назад, это, возможно, было к лучшему.       Дазай, вернувшийся в ВДА впервые с момента похорон Чуи, был, мягко говоря… растерян. Шатен не появлялся тут довольно давно, и никто, даже Куникида, не спрашивал, почему.       Дазай не появлялся на работе в течение двух недель. Он не делал это намеренно — попросту не мог заставить себя встать с постели. Не мог даже притвориться, что в порядке. Всё ещё не мог. Но он знал, что ещё пара дней, проведённых в одних и тех же четырёх стенах, и он сойдёт с ума. И одиночество давило на него с такой силой, с какой он бы ни за что не справился.       За ним, прикрыв глаза наблюдал Рампо. За прошедшие несколько лет и он, и другие члены агентства успели повидать Дазая с абсолютно разных сторон: серьёзным, игривым, буйным, задумчивым. Одним из его хобби было угадывание, какие из этих эмоций были настоящими, а какие — лишь маской. Но он ни разу не видел Дазая таким…       Побитым.       Разумеется, о содержании письма он догадался. Что-то в реакции Дазая так и кричали об этом, когда он получил его в руки. Его привязанность к рыжему мафиози была полусекретной, и члены агентства уже делали ставки на то, когда они наконец сломаются и признаются друг другу.       Сейчас казалось, что их время истекло. Возможно, Чуя упомянул об этом в письме, и именно вышеуказанное заставляло Дазая лезть в петлю.       Остаток дня прошёл в неловком замешательстве. Ни у кого не нашлось, что сказать, хотя Ацуши с Кёкой и пытались. Большинство их коллег с облегчением вздохнула, уходя домой, и, для разнообразия, они с По задержались на работе.       Как и Дазай.       Это не было неожиданностью — Рампо знал, что ещё чуть-чуть, и одиночество добьёт его.       Он глубоко вздохнул, покрепче сжал руку По в надежде успокоиться и сделал вещь, что была для него абсолютно непривычна.       Он встал и подошёл к столу Дазая, По проследовал за ним, словно тень. Шатен не сводил с него взгляда тёмных, прикрытых капюшоном глаз, и надеялся, что найдёт в себе силы ответить. Но цель, достичь которой стремился Рампо, заключалась не в этом, по крайней мере не в этот раз.       Он приобнял своего друга за дрожащие плечи и голосом, каким не говорил прежде, произнёс шесть слов.       — Он сказал 'я люблю тебя', да?       Дазай был разбит.       Он зарылся лицом в плечо Рампо и начал лить слёзы, что до сих пор сдерживал. Тощее тело сотрясалось от тяжёлых, глубоких всхлипов, эхом отзывавшихся по офису. Сквозь слёзы пробивались стоны, когда он оплакивал того, кого любил.       Карл прыжком перебрался с плеч По на колени Дазая, в успокаивающем жесте потянувшись к щеке шатена. Даже По присел рядом с плачущим мужчиной, нежно поглаживая того по спине.       Подобной трогательной сцены не ожидал никто из ВДА, но… Рампо знал, какого это, терять тех, кто был для тебя всем. Если он мог как-то помочь другу в беде, то так тому и быть. Это было наименьшим, что он мог сделать, особенно в сравнении с тем, что Агентство сделало для него.       Они никогда не говорили об этом. Но на следующий день Рампо вёл себя чуть тише, По придумал новый сюжет, а Дазай…       Дазай так и был растерян, был сам не свой. На возвращение к нормальному состоянию потребуется время. Но теперь он понял, что это, по крайней мере, возможно.