о звездном небе, холоде и твоих коленях

Твои вечно холодные руки навсегда мне запомнились. Ты первая показушно выбегала из дверей в куртке нараспашку, и первая же замерзала. Быстро застегивалась, кутаясь в теплую ткань, и делала вид, что так было задумано. Я любила сжимать в своей руке твои суховатые, тонкие пальцы с трещинками от ветра. Сжимать и чувствовать по одной только коже ладоней твое желание быстрее уйти с этого тщедушного ветра-холода-осени-зимы-улицы. Любила даже твою неразумную привычку отдергивать руку, опасаясь проявления нежности на людях. Людям было похуй, а мне нет. Ты убегала вперед, по-странному запихивала освобожденные от моей хватки конечности в карманы, оборачивалась и хрипловато-ребяческим голосом подзывала меня рефлектировать за собой. Приходилось догонять и унимать в себе желание уронить тебя на землю якобы случайным образом и расцеловать твое лицо. Приходилось догонять и умирать от одышки под твои звонкие смешки. На самом деле, хотелось целовать тебя не только на людях в прохладную, осеннюю погоду, не только озябшие костяшки и пухлые губы. Хотелось всегда и везде. В спальне, еще будучи на проекте, только-только наступающей ночью, прекрасно осознавая тот факт, что не все в комнате еще погружены в царство Морфея. Оставалось только сверлить взглядом твою постель и твои темные, блеклые очертания. Упиваться мыслями о том, как звонко коснусь губами твоего сонного утреннего носа под твое бурчание. Хотелось в гостях у твоей бабушки, когда та заботливо наливала чай и интересовалась планами на ближайшую жизнь. (В планах было раздеть вашу внучку и оставить языком мокрую дорожку от ключиц до кромки нижнего белья.) Хотелось в метро обдать горячим дыханием твое ушко, шепнуть что-нибудь, от чего бы ты точно покраснела, а затем легко и невесомо клюнуть в эти краснеющие участки кожи. — Пойдем посмотрим на звезды, Касп! Я надыбала ключи от двери на крышу, — говорила ты и затягивала меня в свою авантюру. Как спойлер: потом мы обе получали за это пизды от консьержа. Было часов девять-десять, август, темнело, но никакими звездами еще не пахло. Сидеть в «настоебучем ожидании», с твоих слов, было слишком скучно, поэтому было решено спуститься в квартиру за сигаретами, булочкой и кофтой. За данное решение и был наказан наш союз криками старого консьержа, везде ищущего ключи от служебной двери. В тот день на звезды мы так и не посмотрели. Зато я каждый день их видела в твоих глазах. В тех планах, о которых спрашивала твоя бабушка, также было набить тебе татуировку: «Какую-нибудь личную, интимную, чтоб только мы понимали, чтоб обязательно твоей рукой». Ты произносила это серьезно, но так мило сводила бледные брови к переносице, что сердце сжималось и хотелось на каждом сантиметре твоего тела выбить свое имя. Тату-машинкой или же поцелуями-объятиями-укусами. Ты всегда с большим интересом рассматривала те изображения, что уже были на мне, всматриваясь в каждую деталь, удивлялась и восторгалась, хотя по большей части они были партаками. Проводила пальцами по шее, вискам, зеркаля незамысловатые рисунки, целовала вдоль этих линий и говорила много всего. Говорила о том, что любишь эти листочки и надписи, этот перевернутый крест, мои губы, руки, голос, даже нечеткую дикцию и особенно улыбку. Говорила, что разбогатеешь и свозишь меня туда, где тепло, а потом туда, где есть Северное сияние и вечный холод, но в этом случае теплые дутые куртки с собой будут обязательны. Говорила, что вместе с уже подаренной девственностью подаришь и всю оставшуюся юность. Говорила, словно мурлыкала, и зарывалась мне куда-то между шеей и плечом, опаляя своим дыханием. От твоих слов выть хотелось в счастливом приступе агонии. От тебя хотелось всю жизнь не убегать. На звезды мы все же посмотрели чуть позднее после того случая. Происходило это на даче у знакомых, от которых не нужно было скрывать свою привязанность и трепетную нужду соблюдать с тобой тактильный контакт. Ты уже научилась пить, поэтому в тебе был только легкий флер от выпитого алкоголя, который чувствовался лишь, когда твой теплый язык блуждал в моем рту. Ты лежала на моем животе, созерцая ночь и костер чуть поодаль, где сидели остальные. Звезд и правда было целое море, голова кружилась от их обилия. Кажется, в твоей голове были те же мысли. Не помню, как много мы об этом говорили, зато помню, как много целовались и твои тихие стоны. О звездной ночи мы теперь вспоминали только в придачу к твоим пунцовым щекам. От тебя было не оторвать взгляда, когда ты старательно пыталась приготовить что-то съестное на плите, грозно пыхтела и удрученно материлась. У тебя получалось весьма неплохо, иногда пересолено, но я же понимала, что это потому, что ты меня любишь. Но несмотря на свои недурные умения, ты вздыхала и вечно была недовольна той готовкой, что производила. Я считала тебя глупой и с охотой сметала все, что ты ставила на стол. Благодарила я тебя за это по-разному: то целомудренными поцелуями в лоб, то тортиками из ВкусВилла, что был через дорогу, то умелыми пальцами. Последним способом изъявлять свою благодарность мне особенно нравилось, как и тебе. Картина: мои пальцы в тебе, мягкой, влажной, горячей, желанной; твой полушепот и слова одной строчкой без пробелов «пожалуйстапожалуйстапожалуйста»; красивые линии скул, капелька пота, стекающая с виска, растрепанные и по-домашнему не уложенные волосы; прикушенная нижняя губа, полуприкрытые и затуманенные глаза, твое глубокое дыхание и не менее глубокое проникновение внутрь тебя. — Хочу довести тебя до пика и остановиться на самом интересном, чтобы насладиться твоей недовольной реакцией, — говорила я тебе в самое ухо дразнящим тоном, на что ты ровным счетом никак не реагировала, зная, что я нагло пизжу, ведь находящий на тебя оргазм — лучшее, что мне приходилось слышать. Я слышала его довольно часто и каждый раз думала о том, как не свернуться калачиком у твоих ног, полностью прирученной тобой и теми сладкими звуками, что издавал твой не менее сладкий рот. Ты первая, кто вместо тяжелых оков повесила мне на шею солнечные бусы, сплетенные из твоих солнечных рук, обвивающих в объятии. Ты непременно прыгала на меня с ногами, радуясь моему появлению, целовала невпопад куда-то в голову. Пачкала меня кроссовками и не желала слышать моих нервозных просьб слезть. Слезала только тогда, когда полностью была удовлетворена крепкими объятиями, созданными из порыва нежности. Сложно было поверить, что в человеке, который еще недавно ебашил первого встречного с ноги по малейшей причине, могло помещаться столько тепла и трепета. И я очень рада, что появилась в твоей жизни не в роли первого встречного. — Знаешь, полгода назад я б позвала тебя бухать, чтоб показать, что ты мне нравишься, а сейчас я хочу пригласить тебя на свидание… — Ха-ха, Бэлл, ты будто со страниц романтической книжки для пятнадцатилеток сошла. Что, за бокалом игристого хочешь поклясться мне в вечной любви? — Фу, все извратила. Просто придумываю предлог вывести нас из дома. И, блять, да, я хочу назвать это свиданием. С тобой я хочу это именно так… Не знаю, что ты имела ввиду, говоря «с тобой», но мое сердце вновь пропускало удар. Оно вообще грозилось остановиться под твоим властным на него влиянием. Я обожала прижимать тебя к стенам, будь то в подъезде, или же дворовых арках. Обожала твое сбившееся от неожиданности дыхание, обожала твои руки, что медленно заползали ко мне под куртку-шарф-одежду, обожала губы, которые отвечали с тем же страстным порывом. Обожала запускать руку к тебе в волосы, оттягивать резинку, всегда мешающую, проводить большим пальцем по бритым вискам, вжимать тебя в стену всем телом, прислушиваясь к рваным выдохам. Обожала тушить твои стремления вести, но в тоже время любила под них поддаваться, таять под жарким языком, оставляющим след вдоль шеи. Обожала видеть твои полные желания глаза. Казалось, что с таким твоим взглядом мы могли потрахаться прямо в той самой арке, пугал только заунывный ветер и возможные редкие прохожие. Помню лежали ночью, дико хотелось курить, затягиваться полной грудью и выдыхать едкий, приятный дым в окно. Представлять желанную сижку в руке между средним и указательным было настоящей садомазой для бросающей вредную привычку меня, поэтому с исступленных мечтаний переводила взгляд на твою гладкую спину. Ты спала на животе, обхватывая подушку обеими руками, ровно дыша. В нашей небольшой съёмной комнатушке и в блеклом лунном свете ты смотрелась особенно хорошо, вписываясь в эти стены и атмосферу русского домашнего быта. Я внимательно проводила пальцами по этой манящей коже, пуская вслед за пальцами бегущие друг за другом мурашки. В мыслях было собрать их всех и поместить в тесную банку, закрыть накрепко крышкой и засунуть глубоко внутрь души, никому-никому не показывая. Проводила по спутанным волосам, слушая твоё сонное «отвали». Уходила на кухню, сидела в телефоне и дышала воздухом, который весь был пропитан тобой. Возвращалась и снова мучилась от бессонницы. Ты ее скрашивала своим сонным присутствием. Ты всю мою жизнь скрашивала. Иногда ты просыпалась из-за моих ночных брождений, выходила сонная, насупленная, но всегда с заботой в руках. Целовала меня в плечо и ставила чайник, жалуясь на то, какая я совунья. Смотрела мне в глаза, одним уголком губ улыбалась и краснела. Что было в твоей голове — я не знаю, но, наверное, что-нибудь чувственное обо мне. Чай всегда был к месту, пусть иногда горчил. К месту всегда была ты, поддерживающая мое ночное бодрствование. За свой мирный пикет в поддержку неспящих сквозь слипающиеся глаза ты получала львиную долю поцелуев во все части тела, начиная со лба, заканчивая коленями. Твои колени. Выделю им отдельный абзац. Всегда в синяках и ссадинах. По обыкновению, их приходилось лечить поцелуями, мягкими, чуткими и непременно осторожными, чтобы не вызвать ещё большую боль. Раньше ты зарабатывала их беспричинными пиздилками и кровавыми падениями на асфальт. Являясь уже другой версией себя, ты получала их своей неуклюжестью и чересчур активными прыжками на меня. Твои ссадины темно-синими пятнами ложились на тонкие ноги. Следом хотелось лечь мне, вести, чуть касаясь, от острых коленей вдоль внутренней стороны бедра, сжимать с силой ляжки и с особым наслаждением забираться под кромку домашних шорт, встречаясь с твоим встревоженным взглядом, невинным мурлычащим «ой» и пальцами, запущенными мне в волосы. Видимо, у тебя ещё с проекта осталась эта привычка оглядываться и волноваться, что кто-то из других участниц застукает. Мне нравилось вводить тебя в этот нервный страх, кладя руку на бедро прямо при съемке камер или незаметно целуя в макушку. Но более из всего того, что мы делали тайным образом на проекте, мне нравилось теми же томными движениями, что уже и в нашей квартире, забираться от острых колен вдоль ноги вверх под юбку. Это отсутствие преград молниеносно бросало в жар. Тебе безумно шла юбка. Ещё безумнее — мои руки, которые под неё забирались. На проекте ты смущалась даже моих глаз, метающих в тебя стрелы. Они были полны любви, но ты не желала соблюдать зрительный контакт, ибо выдала бы нас обеих с потрохами своей ломанной улыбкой, пылающим лицом и заплетающимися пальцами. Ты стеснялась, когда в большой компании мои вопросы/реплики были адресованы тебе. С горделивым видом реагировала деланно, не натурально. Меня это подбешивало, но в то же время радовало. Мое, точка, зачеркиваю, только мое. Смущалась, когда кто-то видел нас наедине, — готова была притворяться мертвой. Целовалась со мной на крыльце и полушепотом рассказывала план в случае шухера: — Если кто-то запалит, — поцелуй, — то скажем, — более напористый поцелуй, — что я тебе соринку из глаза вынимала. Я улыбалась твоим глупостям и охотно их разгоняла и поддерживала. От тебя веяло весной и маем, чем-то несерьезным, легким, воздушным. Ты бегала по облакам и звала меня с собой. Я проваливалась в эти перья, а ты протягивала руку, чтобы спасти. Тебе удавалось. Ты не любила дождь, так же, как и всю неясную погоду. Нехотя выползала в магазин за продуктами, бубнила себе под нос, топала по лужам, не боясь простуды, не располагала к держанию за руку и снова мерзла. Я знала, что руки в карманах непременно холодные, поэтому все мысли были забиты желанием их растереть и просунуть в свои, более теплые. В дождь мы ходили без зонта, игнорируя здравый смысл, накидывали капюшоны и промокали насквозь по приходу домой. Зато ты явно веселела, греясь со мной в обнимку под теплым одеялом. Я хочу снять фильм о тебе. О твоих милых, розовых щеках, нездоровой коже, ямочках. О твоих привычках кусать ногти и пинаться во сне. О твоем прошлом, страшном, мерзком и пугающем. О твоих вечно холодных руках. О том, как манит твое пылающее юностью тело. О том, как ты прекрасна, когда раздеваешься. О твоих капризах и сдвинутых к переносице бровях. О ветре, который выбивает из хвоста светлые пряди. О бритых висках и костяшках, разбитых в кровь. О твоей кулинарии. О твоих пронзительных глазах, что действуют порабощающе. О твоих скулах и улыбке. О твоем заразительном смехе. О том, как ты влюбилась в меня без памяти. О том, как прятала обо всем говорящие взгляды. О нас. Я бы сняла о тебе фильм, непременно нравоучительный и познавательный. В какой-то момент, определенно, плавно бы добавила к документальной драме жанр эротика, плавно перетекший в порно. Важно отметить, что в данный момент к главной героине, тебе, в кадр зашла бы именно я. Я бы сняла о тебе фильм и была бы главным зрителем. Главным дрочером и главой фанбазы. Пересматривала бы его каждый день, влюбленно вздыхая, и гордилась бы отличной работой. Я бы сняла фильм о тебе и повела бы тебя на него в кино. … — Кость, а знаешь, если б я была какой-нибудь писательницей, то я бы написала книгу… Ну, знаешь, не в стиле Толстых и всех этих, а настоящую и искреннюю. Ну, чтоб ее читали и верили. — И как ты ее назовешь? — Не знаю, может быть что-то наподобие «О человеке, которого я встретила в самом неожиданном месте», либо же просто «О девушке, которая сначала мало напоминала девушку». Или если же совсем просто, то «О той, кто хвалит мою еду». — Лукавишь, Бэлл, — с улыбкой. — И в посвящении напишу К.К.