Звёзды над пустыней

      Волк, сторожко принюхиваясь к окружению, выходит из-за скалистой гряды. В его янтарных глазах отражается бесконечная пустошь.       Утро пахнет прозрачным холодом и листьями юкки, за ночь впитавшей росистую влагу. В камнях шуршат первые ящерицы. Солнце — розовое, как свежая кость, едва появившееся из-за горизонта — красит рыхлый песчаный наст в светлый багрянец. Блики ложатся на плотную серую шерсть, как искры. Зверь, слегка прижав уши, делает шаг вперёд и рысью спускается на равнину, продолжая двигаться по прямой.       Широкие лапы оставляют ровную цепочку следов в песке. Волк, пригнув голову к земле, следует к своей единственной цели — серой полосе на другом конце равнины. К дороге. И когда едкий запах гудрона ударяет в нос, волк фыркает, сначала замедляя бег, а потом и вовсе замирая у кромки асфальта.       Инстинктивный страх сковывает движения. Он не знает, что находится на другой стороне, там, где ветер качает острые края гигантских агав, и где тени от красных горных хребтов ложатся на землю длинными росчерками. Не в силах перейти невидимую черту, проложенную человеком, волк протяжно смотрит на бегущие по небу мелкие облака.       Внезапно, что-то привлекает внимание зверя. Он вдруг съёживается и обнажает клыки, оборачиваясь. Увы, слишком поздно.       — Ай! Ну дядя!       Валери девять.       Она снова пропускает тот момент, когда дядя Джо неслышно подходит со спины и, выгадав момент, двумя пальцами берёт её за ухо, как нашкодившего щенка. Ухо тут же начинает болеть, словно к нему приставили газовую горелку.       — Дурью маешься, значит? — громыхает дядя, вытягивая Валери из-под широкого колеса трейлера, призванного изображать горные хребты. — Ничего, теперь будешь собирать подшипники до Второго пришествия. Бросай свою собаку.       — Это волк… Ай! Дядя Джо!..       Вырываться тут бесполезно — хватка у дяди, как у экскаватора. Пластмассовый волк остаётся лежать на боку, так и не узнав мир с другой стороны шоссе, а Валери покорно волочится за дядей от трейлера к мастерской через весь лагерь, пока тот не решает закончить воспитательный сеанс и не отпускает её на волю, направляя свой гнев в окружающее пространство.       — Я просил помочь мне ещё с утра, — говорит дядя, когда они оказываются в гараже. — А ты отлыниваешь, играя в куклы на задворках.       Дядя Джо — огромный, в неизменной красной клетчатой рубашке, с бородой, как у начальника старинного золотого прииска. Издалека его можно принять за медведя гризли. Сколько Валери себя помнит, дядя всегда был окружён машинами и тем, что нужно было в них срочно отремонтировать: покрышками, громадными двигателями от грузовиков, частями обшивки трейлеров и мелкими деталями из коробок передач или кабинных планшетов. Дядя Джо может починить всё, что угодно, и Валери искренне не понимает, зачем ей учиться разбирать железяки, если есть кто-то гораздо более способный к этому.       — В мастерской скучно, — кривится она, недовольно поглядывая на какую-то стальную конструкцию рядом с собой. — И душно.       — Да ну? — фыркает дядя, закатывая рукава. — А что думаешь делать, когда твоя машина заглохнет прямо посреди Пустоши?       — Ты починишь её, — спокойно отвечает Валери.       — Меня там не будет, можешь не сомневаться, — строго оборачивается на неё дядя Джо, и Валери заглядывает ему в глаза, напрягаясь в ожидании бури, но это всего лишь небольшой ветерок скользит по дюнам. — Каждый член семьи должен приносить пользу. А от тебя пользы, как от твоей собаки в раскалённом песке.       — Это волк, — себе под нос бурчит Валери, но дядя, конечно, всё слышит.       — Волк, говоришь? Интересно, — усмехается он, вытирая руки какой-то замасленной тряпкой. — Волки живут стаей, Валери. Знаешь, почему?       — Почему? — послушно спрашивает она, зная, что в такие моменты дяде Джо лучше вообще не перечить.       — Потому что только стая сможет прокормиться и защитить себя. Быть в стае — значит выжить.       Валери вздыхает. Суть, разумеется, не в дядином беспокойстве о каких-то там волках. Дело в их семье, в том, что Валери срочно нужно принести пользу, и приносить её как можно чаще, иначе случится что-то нехорошее. Пастор Суонсон в прошлый воскресный день говорил, что за грехи можно очень легко попасть в Ад. Валери тогда плохо слушала пастора, потому что игралась с пойманной на лавке маленькой ящеркой, но, скорее всего, за отлынивание тоже попадают в Ад. Валери это понимает. И всё-таки хочет ещё хоть немного подумать про своего волка и тот мир, в котором он обитает.       Пока дядя Джо, расхаживая по мастерской в поисках разводного ключа, басистым голосом проповедника распинается о роли каждого в семье, Валери облокачивается на капот ржавого пикапа и, подперев голову ладонью, наблюдает за происходящим в лагере.       Высокое дневное солнце освещает каждый камешек. На пустом участке между трейлерами и палатками гуляют маленькие песчаные вихри.       С тех пор как в долине на границе с Аризоной случился неурожай, их семья живёт отдельно. По сравнению с другими кланами и семьями, их почти не видно на том участке поля и каменистой равнины, которую они заняли, но Валери это нравится. Она знает каждого, и каждый знает её.       Например, Дороти, которая сейчас возится на общей кухне, и которая главная по охране лагеря — научила Валери стрелять из дробовика. Лицо её наискось пересекает громадный шрам, а правый глаз заменён дешёвым старым имплантом. Однажды на Дороти напала группа Изгоев, и она чудом смогла спастись.       Ещё в лагере живут Сэнди с Ричем. Сэнди здорово управляется со всякими бытовыми заботами: торгуется на заправках, следит за едой и водой, знает, где проходят пути караванов. Ричу, как и Валери, всего девять. Он глупый, и часто её раздражает. Зато Рич нравится их бабушке — матери дяди Джо и отца Валери.       — Их-ха! Вот так покатались мы в двадцать пятом! — кричит Ба, с хохотом бросая пустую бутылку от пива в стену. — А Стиви-то, Стиви! Чуть через руль не перелетел!       Валери еле успевает увернуться от боевого снаряда. Стекло разлетается по трейлеру, как шрапнель.       Раньше, в тридцатых, их бабушка была грозой Нижней Калифорнии. Никто не смел заявиться на их плантации без спроса, или очень сильно об этом жалел — Ба попадала в движущуюся цель из винтовки за две мили.       Спустя сорок лет, по словам дяди, стало легче, но не намного. Конечно, бабушка теперь почти не встаёт с кресла, однако её разум оказался прочно сдвинут в какую-то из сторон. Иногда она отказывается есть, потому что не хочет быть отравленной, а иногда — вспоминает былые приключения и буйствует. Все в лагере не слишком-то любят, когда до них доходит очередь сидеть с чокнутой старухой, но Валери нравится. Ба рассказывает ей о том, каким был мир раньше. О войнах, корпорациях, больших городах и атомных бомбах. О тех, кто шёл по уже проложенным трассам и тех, кто эти трассы равнял с землёй. Валери нужно только внимательно слушать и иногда уворачиваться от летящих в неё предметов. Она справляется.       Хотя всё же один вопрос беспокоит её до сих пор: ведь если все они — папа, дядя Джо, бабушка, Дороти и Сэнди с Ричем — живут в Бесплодных землях, то почему бы тут не жить и такому сильному зверю как волк?       — Валери! — рычит дядя Джо у неё над головой, давно заметивший её мечтательность и только выжидавший момента.       Валери вспоминает про стаю.       Дядя сажает её за стол и выдаёт два ящика: в одном шарики, в другом — кольца. Пока Валери не соберёт из этого тысячу подшипников, из-за стола она не встанет. Валери это знает, поэтому берёт первую деталь и начинает приносить пользу семье, обещая себе обязательно когда-нибудь увидеть настоящего, живого волка.       Но исправительным планам дяди не суждено сбыться.       — Смотри-ка, кто вернулся… — неожиданно тихо говорит он, подходя к выходу из гаража и глядя куда-то в даль.       Валери поднимает голову. Перед глазами у неё рябит от обилия одинаковых колечек и шариков, но она со стремительностью магнитной пули срывается с места, переворачивая за собой табурет. На улице шуршат по гравию колёса знакомого джипа.       — Папа! — кричит Валери, кидаясь к машине.       На пару дней она забывает и о работе, и о волках.

***

      Валери уже четырнадцать. Она лежит в кровати на боку, утонув щекой в слишком мягкой подушке. В глазах бездумной слякотью стоят слёзы. Дядя Джо говорит, что Пустошь не верит слезам, но Валери ничего не может с ними поделать — они впитываются в наволочку и снова появляются на ресницах.       В трейлере пахнет подгоревшими макаронами с сыром и табачным дымом. Валери ненавидит запах дыма. Он означает, что отец опять курит, а если он начинает курить, то обычно случается что-то серьёзное. Что-то, во что Валери не спешат посвящать, потому что она ещё слишком маленькая, хотя за какой-то год и вытянулась в росте, как лапша, став нескладной и долговязой.       Дядя Джо и отец спорят об этом «чём-то» на улице, иногда переходя на крик, но Валери почти ничего не может разобрать из этих урывков. Город, эдди, работа, картели. Ясно только, что дядя ничего из этого не одобряет и как обычно стремится наставить всех на истинный путь, а отец терпеть не может, когда старший брат начинает читать ему морали.       Пока они ругаются, Валери, которой уже давно положено видеть десятый сон, бездумно смотрит в стенку напротив. Ей так редко удаётся побыть с отцом, который вечно где-то на другом конце континента, что она совершенно не понимает, как можно тратить это драгоценное время на ссоры. Лёгкая обида кипит в крови, но, когда на крыльце трейлера слышатся шаги, Валери моментально заворачивается в одеяло с головой и притворяется спящей, чтобы не злить дядю Джо ещё сильнее.       Вместо дяди Джо в трейлер заходит папа — Валери узнаёт его по тихому, почти неслышному шагу.       — Не спишь?       Разумеется он знает, что она не спит. Валери вскакивает в постели, откидывая одеяло. Отец улыбается и, снимая с плеча дробовик, присаживается рядом на край узкой кровати.       Валери разглядывает его, как довоенную фреску. Бронежилет и тяжёлая кожаная куртка, лента электропатронов на поясе, ножны и пистолет. От него остро пахнет бензином и закисью спирта, на которой ездят городские машины. Валери мечтает однажды тоже побывать в городе и, конечно, стать такой же сильной, как папа, чтобы водить бронированные джипы и защищать караваны.       — Я тебе кое-что привёз, волчонок, — отец, как фокусник-иллюзионист, вдруг достаёт из-за пазухи пару цветных банок.       Волчонок.       Он зовёт её так, потому что в шесть лет у Валери разом выпали два молочных передних зуба, а клыки уже выросли крупные и постоянные. Она выглядела страшно и смешно.       — Что это? — спрашивает Валери, осторожно дотрагиваясь до жестяной банки.       — Газировка, — пожимает плечами отец. — Спорим, ты такую не пробовала?       — Дядя Джо говорит, что мне нельзя сладкое, — сощуривается она.       — Дядя Джо не всегда прав, — отвечает отец, и голос его ощутимо проседает на две ноты вниз.       Валери берёт банки и долго их рассматривает, давая отцу шанс собраться с мыслями. Когда он перестаёт сверлить взглядом пол, Валери решается прояснить ситуацию.       — У нас проблемы, — скорее констатирует, чем спрашивает она.       — Нет, — слишком поспешно отвечает отец, и быстро понимает свою оплошность, когда Валери кривится ему в ответ. — Не у нас. У меня небольшие трудности. Но это скоро закончится, и тогда я буду приезжать чаще.       Валери задумчиво склоняет голову к плечу.       В семье не бывает «я», в семье бывает только «мы» — это она выучила вместе со схемой работы двигателя внутреннего сгорания.       — И мы поедем смотреть на снег? — старается подловить его Валери. — В Канаду?       — Поедем, вот увидишь, — неожиданно весело говорит отец, подмигивая ей. — Как только закончится урожайный сезон, возьмём моего «Койота» и рванём на север. Проедем Юту, Вайоминг, остановимся в Йеллоустоуне, а потом дальше — через границу к Калгари…       — Обещаешь? — на выдохе спрашивает Валери.       — Обещаю, волчонок, — смеётся отец.       Он врёт ей, безбожно врёт — Валери знает — но глаза у него в этот момент яркие, как лёд на солнце, и она готова поверить в любую ложь, лишь бы он только никуда не уходил на рассвете.       В Канаду они так никогда и не едут.

***

      — Ну давай, беги, мелкая погань, — говорит из темноты Изгой, тощий и высокий, как шест, сжимающий в руках мелкокалиберную винтовку.       Валери почти шестнадцать. Она стоит на краю лагеря, там, где остатки забора перетекают в открытую каменистую гряду, и смотрит, как за спиной чужака их серебристый трейлер оплавляется и становится похожим на скелет механической лошади. У неё больше нет дома.       На другом конце лагеря кто-то кричит — надрывно, до хрипоты. Эхо этого крика впивается морозным холодом в лёгкие. Скорее всего, это кричит Сэнди, и в любое другое время Валери бы кинулась ей на помощь, но не сейчас. Сейчас она смотрит на зарево, вздымающееся над палатками, навесами, машинами — и не может пошевелиться.       — Валери! К дальним воротам, живо! — командует дядя Джо, когда грохот выстрелов становится нестерпимым, и она высовывается из-за угла мастерской.       — Там папа! — упрямо кричит Валери в ответ. — Папа в машине!       — Что?! — скрипит зубами дядя, набивая обоймы тяжёлых пистолетов. — Чёрт, почему он не… Валери! Валери, вернись!       Она не слышит его. Согнувшись, как черепаха, стараясь не высовываться из-за ящиков и покрышек, Валери подбирается к центру лагеря, где стоит заведённый отцовский «Койот». Когда всё началось, и Изгои, похожие на вооруженных аборигенов, стали наводнять их лагерь, отец был в машине — видимо, искал что-то в бардачке перед отъездом.       Пули периодически рыхлят землю под ногами. Валери, прикусив кончик языка, сосредоточенно ползёт вперёд, пока не оказывается у подножия водительской двери. На улице ночь, и она не сразу понимает, что брызги на лобовом стекле — вовсе не грязь. В разбитом проёме окна видна голова отца — склонённая вбок безжизненно, как у мёртвой птицы.       Перед глазами у Валери всё начинает плыть. Она вздрагивает, словно в неё попали из ружья, и мотает головой, не желая верить в случившееся. Двигатель «Койота» неспешно гудит, перекрывая клёкот пулемётных очередей. Валери, коротко всхлипывая, бросает последний взгляд на машину и бежит прочь, в трейлер. Ей хочется спрятаться, исчезнуть.       — Валери! — зовёт её кто-то, пока она наискось перебегает лагерь, уже совершенно не таясь от пуль.       Она, не сбавляя шага и не оборачиваясь, взлетает по ступенькам крыльца в трейлер и тут же врезается кому-то в плечо. Всё происходит так быстро, что Валери еле успевает понять — у неё больше нет семьи.       Тощий Изгой оборачивается, щерясь садистской улыбкой.       Посреди трейлера, лицом вниз, лежит дядя Джо. Бордовое пятно расползается по красным клеткам рубашки. У него под лопаткой нож.       — Оглохла, мразь?!       Валери снова вздрагивает и фокусирует взгляд на фигуре перед собой. Изгой целится ей в голову из винтовки.       — Беги, блядь! — орёт он, ухмыляясь. — И чем быстрее, тем лучше!       Валери выдыхает. У неё в голове вертится только одна мысль, которая совершенно не подходит к данной ситуации: хорошо, что бабушка не дожила.       Валери вдруг поворачивается и начинает бежать, чувствуя, как ноют усталые мышцы. У неё только один выход. То, что должно случится — случается. На каком-то из движений Валери слышит выстрел за своей спиной.       Она падает, но почему-то тут же встаёт и снова продолжает бежать. Боль расползается по плечу, словно ей тоже воткнули нож в спину. Валери долго бежит, пока дыхание не становится совсем хриплым, потом идёт, увязая в барханах, и, наконец, падает навзничь в остывающий песок.       Идти и бежать больше некуда. Валери широко открывает глаза, чувствуя, как кровь тёплыми волнами покидает её тело и впитывается в песок. Пустыня смотрит на Валери тысячей звёздных глаз с непроглядно чёрного, мазутного неба. Пустыня забирает у неё кровь, страх и боль.       Той ночью пустыня забирает у Валери всё, кроме воспоминаний.

***

      — Скажи, так вообще бывает? Чтобы в десятке миль от шоссе находить каких-то детей?       — Тихо, МакКой. Без тебя тошно.       — Я просто спрашиваю… О, смотри-ка, очнулась.       — Эй, из какого ты клана?       То, что обращаются к ней, Валери понимает не сразу. Она молчит, равнодушно оглядывая салон машины, в котором валяется, как ветошь, на заднем сидении, и двух людей спереди. Тот, что за рулём, чем-то похож на дядю Джо. Второй с пассажирского напоминает вылинявшую рыжую кошку.       — Ни из какого, — наконец-то отвечает Валери.       У неё во рту песок. Правую руку она не чувствует.       Рыжий выразительно смотрит на водителя, делая ему какие-то знаки. У обоих на куртках нашивки «Баккеров».       — Ну, а звать тебя как? — отмахивается от приятеля бородатый.       За окном машины, в прорехах между фанерными домами и трейлерами, мелькает яркое васильковое небо. Валери, щурясь на солнце, понимает — пастор Суонсон врал. Ад выглядит совершенно не так, как он описывал.       — Ви, — хрипло говорит она, приподнимаясь на локтях. — Меня зовут Ви.

***

      — Когда ж ты успела так вымахать, а, Ви? — удивлённо интересуется МакКой, пока они садятся в машину.       — Когда ж ты перестанешь так много болтать? — беззлобно переспрашивает она, пристёгиваясь и нажимая кнопку стартера.       Трофейная «Хавелина» заводится, как небольшой космический истребитель. Салон освещается проекцией изображения с улицы. МакКой одобряюще кивает, рассматривая тумблеры на длинной приборной панели. Ви снимает машину с ручника и плавно трогается с места, почти тут же ускоряясь и коротким движением руля срывая машину в занос на песке.       — Ви, твою мать! — шипит МакКой, нервно хватаясь за ручку двери.       Ви фыркает, выравнивает машину и поворачивает в сторону выезда из лагеря, на шоссе.       Ей двадцать четыре. Она только что вернулась из Мексики, и Вилли говорит, что эта поездка состарила её лет на пять. Ви в ответ только коротко усмехается. Она вернулась, она снова может работать на Баккеров и, когда у них снова появляется необходимость перебраться на другую стоянку, Ви разумеется едет туда с МакКоем, потому ни с кем другим он ехать не может.       — Ты же в курсе, что стрелять будут в первую очередь по моей машине? — спрашивает Ви, когда они наконец строем выезжают на шоссе.       Её «Хавелина» — ужас Пустошей от западного хребта Сьерра-Мадре до Невады. Если на их небольшой караван нападут, Ви, как разведчик клана, должна будет сделать всё, чтобы это стало последней ошибкой напавших.       — «Если», — говорит Вилли. — Если будут стрелять. А я всё-таки надеюсь, что мы доберёмся без происшествий.       МакКой рыжий, как глина в Аризоне. У него бледные обкусанные губы и почти прозрачные зеленоватые глаза, напоминающие бутылочные стёклышки. Длинный и тонкий нос с горбинкой делает его похожим на гипсовые головы римлян, какие обычно рисуют в учебниках истории.       Вилли приспособлен к жизни в пустыне так же, как последние тропические птицы из японских заповедников. Он боится скорости, открытых пространств и смерти. От неотвратимости последней его спасает работа связным и иногда — Ви. В лагере их сравнивают с парочкой летучих мышей: они оба не переносят солнца и шумных сборищ. Впрочем, если Ви с детства научилась выдерживать погоду Мохаве в толстовках с длинным рукавом и шарфах на всё лицо, то МакКоя вполне устраивает затворничество. Полевым заданиям он предпочитает сидение в лагере, в своей тёмной захламлённой радиорубке. Вслушиваясь в каждую помеху, он слышит всё, что происходит на тысячи миль вперёд.       И каждый новый переезд для него — трагедия и стресс.       — Ты единственная, в чьей машине меня не укачивает, — снова подаёт голос Вилли спустя какое-то время. — Кто тебя учил так водить?       Ви задерживает стрелку спидометра на двухстах и выключает отображение скорости на главном планшете — когда МакКой не видит, он не волнуется.       — Отец, — ровно отвечает Ви. — И дядя.       — У тебя это в крови, — хмыкает МакКой. — Чинить, ездить…       «Убивать», — мысленно добавляет Ви.       В последнее время она приносит так много пользы, что ей самой от себя страшно. Хотя дядя Джо вряд ли был бы доволен. Помимо того, что она больше не боится Бога и штрафных чтений псалмов, Ви теперь ест всё сладкое, что попадается под руку — от шоколадных мелких конфет в пакетиках до кислотных шипучек-содовых, которыми впору растворять засоры в душах.       — Кстати, слышала? У нас тут новости, — вспоминает МакКой, отчаянно пытаясь настроить радио в планшете. — За неделю до твоего приезда какие-то придурки встали лагерем у сороковой мили K-35. Я связался с нашими по ту сторону шоссе, и они сказали, прикинь — что это те самые фрики, которые недавно выкосили ранчо у Ист-Крик. Знаешь, Ви, когда я о таком слышу, у меня глаз начинает дёргаться. Пятнадцать человек — на тот свет…       Ви едва заметно хмурится.       — К-35, это рядом с поворотом?       — Ага. Не так уж и далеко, правда? — беспокойно кивает МакКой, закусывая губу. — Я всё думаю, как бы они не заявились к нам. Надо попросить Вэл удвоить охрану по вечерам. Представь только, Ви: пьёшь ты пиво у себя в трейлере одним ясным вечерком, а потом — бац!       Бац.       Ви впивается ногтями в руль, стараясь не отвлекаться от дороги. На кожаном покрытии остаются глубокие следы-полумесяцы.       Всю оставшуюся поездку она молчит. МакКой зря старается её как-то расшевелить — Ви уходит в свои мысли и возвращается из них только под ночь, когда в южном лагере у старой заправки все расходятся по палаткам и машинам. Тогда Ви пересчитывает патроны к дробовику, заливает топливо в бак «Хавелины» до отказа и ждёт, пока громадная, багровая луна не поднимается из-за горизонта наполовину, освещая застывшие кактусы кровавым всполохом света.       Без фар, с открытыми окнами, прислушиваясь к бесконечному разговору сверчков, Ви выезжает со стоянки и направляет машину к сороковой миле.

***

      — Что ты… сделала?       МакКой смотрит на неё, как на восставшую из могилы. На дворе всё ещё ночь, но первые проблески зари уже ложатся в отражения стёкол рабочего домика. Ви шмыгает носом, тыльной стороной ладони размазывая кровь по щеке. От усталости она вот-вот рухнет. Мир перед глазами неровно двоится, вспышки воспоминаний ударяют в голову, как разряды тока.       Лагерь у поворота. Выстрелы, крики. Шум пламени, зарево от взрывающихся машин.       Они бегут от неё, как крысы со склада. Как перекати-поле, которое выдувает ветром. Она не помнит лиц. Их не очень много — все Изгои, осевшие на короткий привал. Пара детей и одна девица с бейсбольной шипастой битой, которая замахивается на неё из-за угла. Парни в дурацких кепках, пьяные настолько, что даже не могут в неё прицелиться. В тот момент, когда Ви всаживает в чью-то спину нож, ей всё кажется неважным. Дело не в лицах, не в клане, не в прошлом. Дело в том, что Ви кажется это нормальным — делать то, что она хочет. Сейчас она хочет убивать, и если никто — дети, старики, взрослые — никто не может ей помешать, то значит она всё делает правильно.       Пустошь не верит слезам. Ви уже давно разучилась плакать.       — Это ёбаный геноцид! Из-за такого весь мир давно в жопе, и кому от этого легче, а?!       Ви стягивает с себя рубашку, давно переставшую быть клетчатой из-за тёмных разводов. От собственного равнодушия тянет блевать. Хотя, может, от чего-то другого.       — Мне, Вилли. Мне так легче, — она прислоняет дробовик к столу и, тяжело облокачиваясь на него, открывает банку ледяной колы. — А мир всегда будет в жопе.       МакКой впервые ничего не говорит и только обречённо качает головой, хмуря светлые рыжие брови.       Через три года на землю Баккеров придёт Змеиный народ, и история начнёт повторяться.

***

      Ви открывает глаза.       Вода в раковине шумит, перетекая через край. Сосед снизу явно не будет рад потопу в четыре утра, но Ви откровенно насрать — она запускает руку в ледяную воду и стирает с подбородка кровавый след. Кровь, идущая носом, продолжает капать в раковину, мгновенно растворяясь в стылой прозрачности.       В квартире пусто, в квартире, кроме Ви, никого нет — Джеки ночует дома. В левой руке Ви сжимает нож. Ей кажется, что за ней кто-то вот-вот придёт. Отражение этого страха смотрит на неё из зеркала: вздыбленное, клыкастое, с глазами цвета неоновых огней над городом, с порванными капиллярами в тёмных глазницах. Оно смотрит и скалится, смеётся, хохочет, срывая глотку, слизывает кровь с лица и ждёт следующей ночи, чтобы снова прийти и снова впиться зубами в живое мясо.       Ви двадцать семь.       Она смотрит на себя и не понимает, как из любимого папиного волчонка могло вырасти такое чудовище.