Неровно, или Ты фанфиков начитался, еблан?

      Чужие музыкальные биты так отчётливо слышны в квартире Юнги, что ему даже неловко от того, как тихо у него. Тут даже музыку включать не надо, тебе целый микс сразу составлен с 4 сторон, что даже маленькая ёлка, которую на скорую руку купил и украсил его лучший друг Хосок, немного шатается. Он даже не стал выслушивать очередное ворчание на тот счёт, что это дерево искусственное нахрен не сдалось Юнги в квартире. Тем более Новый Год он собирался отмечать один.       До того момента, пока тот же самый Чон Хосок не ввалился ему в квартиру с отменным и очень дорогим (откуда он его вообще взял?) бухлом и закусками.       И теперь Юнги, благодаря своему горячо любимому лучшему другу, сидит под этой дурацкой ёлкой и поджимает пальцы ног от неловкости. Вопросы все в горле застревают. – Где у тебя эти сраные бокалы? Опять ты всё переставил, я только порядок навёл, – на этот раз ворчит, даже скорее поскуливает от обречённости, Хосок. – Они... Они на столе стоят, – хрипит Юнги, прикрывая глаза, басы выслушивая, как и чужие громкие разговоры. – О, увидел!       Чон выходит с широкой улыбкой на лице, звеня стеклом и шурша пакетом из круглосутки (кто в таких бухло дорогое таскает вообще?), и плюхается рядом, ещё счастливее улыбаясь, пока смотрит на ёлку. – Эх, надо было подарки сейчас дарить, а не заранее. А ещё лучше под ёлку положить, зря покупал что ли? – цокает языком Хосок, шурша всем, что принёс. Он как хомяк какой-то, вдруг думается, всё своё всегда носит с собой.       Юнги тихо ухмыляется. – Э, ты чё? – вякает младший и руки на груди складывает, пока левая бровь вверх летит. В бокалах шампанское уже давно пузырьками играется, их ждёт, пока губы к стеклу прохладному прикоснуться (а лучше бы просто губы между друг другом прикасались страстно, вдруг думается Юнги) – Ничё. Тебе удивляюсь, – на тот же лад отвечает он и отворачивается. – Ёлку потом с собой заберёшь, нахуя она мне, всё ещё не понимаю... – На следующий год, еблан, – фырчит Хосок. – Моё новогоднее желание — это, чтобы мой лучший друг перестал быть таким ебланом и наконец начал принимать мою помощь, заботу и любовь, – прикрыв глаза и складывая ладони в умоляющем жесте, шепчет он. – И кто из нас еблан? – закатывая глаза, хмыкает Юнги, берёт бокал и только рот открывает, чтобы наконец вопрос задать. – Чувак, я же знаю, что у тебя язык чешется это спросить, так что спрашивай.       Хосок всегда своего друга, как открытую книгу читал. И то, как он открывает и закрывает рот, словно рыбка золотая, выброшенная на сушу, его только ещё больше смущает и смешит. – Что ты тут забыл? У тебя же девушка, вроде, нарисовалась, – прокашлявшись, наконец спрашивает Мин и делает глоток — шампанское всё же не его, ему бы пивка или соджу. – Знаешь, если бы она у меня нарисовалась, то я бы ровно в полночь лучше бы её в постель втрахивал медленно, чем с тобой сидел здесь и пил ебаное шампанское под этой ёлкой. Без обид. – Ты сам и шампанское, и ёлку купил, – напоминает Юнги, смотря, сидя на полу, ровно на макушку этого вечно зелёного дерева. Она реально крошечная. – Почему тогда на вечеринку к Намджуну не пошёл? Он же, вроде, тебя звал. – Он нас обоих звал. И я сразу сказал, что, если ты не пойдёшь, то я тоже не пойду.       Хосок весело пожимает плечами, ноги вытягивает и кладёт одну на другую. Басы становились все тише, что означало, что близятся уже заветные 12, новый-новый год, где не будет места обидам и сожалениям. А ещё надежда появляется, что предстоящий год будет только лучше, но обычно это не так. – Прости. – За что ты извиняешься, мой друг ебланище? – смеется Хосок, пихая старшего в плечо, что тот заваливается на бок. И, кажется, подниматься не собирается. – За то, что тебе приходится сидеть под этой ебаной ёлкой в ту самую ночь, когда никто полноправно не спит и ждёт чуда. Прости, что не могу дать тебе этого самого чуда, – шепчет Юнги, когда чувствует, что сердце неровно ёкает, когда он ногой ёлку задевает, и она слегка начинает шататься.       У него вообще всё к Хосоку неровно. Абсолютно всё и с самого начала. А тот даже и не видит нихрена и не слышит. Ни тихих вздохов, ни того, как Юн ухаживает в ответ, постоянно проверяет самочувствие младшего, ни того, что тот вообще ни с кем не встречался за 10 лет их дружбы.       У него вообще всё к Хосоку неровно. Каждый раз сердечко пропускает удары, когда он только видит его самую счастливую улыбку. Или слышит очередной рассказ про ту самую очередную "единственную и навсегда".       И у Хосока вообще к Юнги всё неровно. Потому что дурак. Нет, идиот. Еблан. Ебланище. Не Юнги, а он, потому что, как намеренно, но совершенно случайно, больно старшему делает. Ведь знает всё прекрасно, слышит вздохи, видит то, как о нём заботятся, но помощь в ответ не принимают. Знает всё это, но всё равно по клубам шастает, доводит свой организм, заставляя его волноваться. А ещё каждый раз встречает "ту самую", делая больнее, рану от разбитого сердца расковыривая железякой, улыбкой своей счастливой. Дурак. Идиот. Еблан. Ебланище. – Ты уже это чудо мне подарил, – смеётся Хосок, залпом выпивая шампанское. – Ты сейчас сидишь со мной под ёлкой, которую я всё равно купил. Это уже чудо.       Юнги закашливается от смеха (на самом деле, слёзы глотает, а отсюда и кашель) и садится ровно, поглядывая на лучшего друга, к которому у него уже давно неровно. Всегда неровно. И так горько на душе становится, что слова сами с губ слетают: – Давай пиво. А лучше соджу. У меня есть, даже в магазин идти не надо. – Только по одной, – для закрепления результата Хосок палец один поднимает, но старший, потянувшись, достаёт у него ещё один. – По две. Каждому, – рука непозволительно долго задерживается на чужих ладонях, но Юн и не собирается убирать, взгляд на них спускает и в голове улыбается. Мечта это его — видеть, как отличается их кожа, держать за руку его. Новогоднее чудо. – Можно и по две. Каждому, – соглашается Чон, руку не убирает, а наоборот — свои пальцы сам переплетает с чужими, сжимает и пытается согреть вечно холодные руки, зная, что это не так работает. – Они в холодильнике. А холодильник на кухне. А до кухни надо дойти, – напоминает Юнги и на руку свою смотрит, что была в заложниках.       Только сердце кульбит делает, ведь у него к Хосоку неровно, а тот делает так, чтобы неровно становилось ужасно кривой линией, а сердцебиение показывало прямую. И, знаете, если бы Мин был пьян, то он бы свалил всё на алкоголь, ведь это хороший аргумент против любого дерьма, которое можно сделать, но сейчас этого нет. И даже сказать, что он до прихода Чона успел налакаться, тоже не получится — запаха нет, как и бутылок, которые он любит оставлять по всей квартире, тоже нет. И оправдания ему сейчас нет, как не будет никогда.       Ведь он... Совсем забив на своё неровно, касается губами чужих, горячих и сухих. Языком влажным по ним проводит, чужой вздох ловит и глаза не открывает — страшно да и слишком приятно — только губами своими крошечными оттягивает чужую нижнюю, не двигается и дышит через раз, потому что дыхания на своих губах не ощущает вовсе. А глаза ведь страшно открывать. – Ты фанфиков перечитался что ли? – вдруг раздаётся тихое. И Юнги даже с облегчением выдыхает — вдруг яда своего не заметил, убил паренька поцелуем неловким (да этой неловкостью кого угодно можно в гроб свести). – Что? – помедлив, спрашивает Мин и глаза открывает. А рядом они то ли напуганные, то ли радостные, блестят так опасно, что сердце сильнее сжимается. – Это было не обязательно ровно в 12 делать... Мог это ещё вчера сделать, или хотя бы после 12. Я из-за тебя просрал своё новогоднее желание, – вдруг хмурит брови, младший, уводя взгляд с чужого лица и отодвигаясь. – Что? – уже нервно смеётся Юнги, пытаясь ровно сесть. Руки так и не отпустил, а Чон даже сильнее пальцы свои сжимает. – Еблан ты, вот что. Предупредил бы хоть, я бы во время поцелуя загадал бы желание, – качает головой Хосок. – Но, видимо, ты сам по себе моё новогоднее чудо. Удивляешь меня всё больше и больше. Где там твоё соджу? Мне нужно запить весь этот сегодняшний шок. Неплохо так новый год меня встретил, он обещает быть незабываемым, – бубнит сам себе он. – Хосок. – Что? – приподнимая бровки, спрашивает младший. – Я тебя только что поцеловал. – И?       Юнги даже отклонился чуть больше, оглядывая своего лучшего друга (а друга ли теперь?). Глазками хлопает побольше, краем глаза замечая, как за окном салют запускают, значит и в правду уже больше 12. – Мне нужно поцеловать тебя в ответ? – вдруг выдаёт Хосок и буквально, словно настоящий ураган, налетает на бедного Мин Юнги, у которого к нему неровно. И Чон Хосок это знает, знал, но всё равно больно делал. Потому что в фанфиках говорят, что, если хочешь, чтобы тебе признались, то выведи этого человека на ревность. Но в фанфиках не всегда правду говорят — иногда стоит просто самому делать, чего Хосок так и не сделал.       Но Мин Юнги абсолютно точно повержен (и счастлив) — младший нападает на него с огромной порцией поцелуев и ласки, зацеловывает всё его лицо, а особенно губы. И приходится пить соджу с опухшими губами со сладкой, слишком приторной историей любви и признания, как из фанфика (потому что, да, перечитал) и слишком сладким Чон Хосоком, который так и лезет целоваться.