маленький принц

— Ваше Величество, — голос у лекаря дрожит, потому что докладывать скорбные вести королю о том, что его единственный сын смертельно болен — подобно собственноручно завязанной верёвке на своей шее, равносильно казни. Но выбора особо у мужчины нет, однако это не мешает ему бояться просто посмотреть на человека напротив. Ему было поручено избавить от хвори драгоценного парня, что носил почётное звание «кронпринц», но сделать ничего с неизвестной редкой болезнью он не мог, поэтому, сложив руки и склонив голову, но так, чтобы его можно было всё равно услышать, лекарь озвучивает страшную весть: — Наследному принцу Хан Джисону осталось недолго. Каждый день его состояние лишь ухудшается и никакие отвары не способны справиться с навалившимся на него недугом. У Джисона болезнь неизвестная, и не инфекция какая, а словно проклятье злой колдуньи, что пытается захватить власть над королевством, и отличный способ это сделать — избавиться от единственного наследника престола. Джисон же в проклятья не верит, как и в существование магии, духов и нечисти всякой. Он к этому всему относится скептично и людей в замке при дворе считает слишком суеверными, серьёзными, замкнутыми в каком-то своём мире, потерявшимися в придуманных ими самими оковах жизни. Хотя проще никому не объяснимые вещи скинуть на кару небесную, что была послана на Землю высшими силами, неподвластную роду человеческому. У Джисона помимо болезни неизвестной тяга немыслимая за пределы стен дворца выбираться ночами, иногда и днём, натянув капюшон посильнее, чтобы лицо рассмотреть никто не смог, и разгуливать среди селян, наблюдать за тем, чем живёт простой народ, и думать о том, подмечать, что в будущем, когда он сам взойдёт на престол, необходимо будет изменить в жизни этих трудолюбивых, но всё ещё бедных людей. Хотя способность этих бедных людей улыбаться, даже когда прокормить детей нечем, когда руки и ноги от боли сводит, стопы в волдырях, потому что обувь износилась, а новую не за что приобрести, — Джисона и правда поражает. Радоваться мелочам: обычному фонарику, парящему в воздухе, летучему змею, которого ветер пытается выкрасть из детских ладошек, а может даже одинокому цветку, что расцвёл там, где его, по сути, не должно быть… Много всего Джисон подметил в людях, но это не сравнится с теми эмоциями, что рождаются, когда Джисон смотрит на бродячих музыкантов, что периодически посещают поселение. Джисон на самом деле больше всего любит наблюдать за народными танцами ближе к вечеру, когда вся работа сделана и люди выходят насладиться свежим воздухом в компании своих знакомых и близких, а также утолить свою тягу к прекрасному. Среди всей серости муторной, что царит в дневное время, вечерние сборища вокруг музыкантов — своеобразная отдушина. Наверное, именно благодаря песням и танцам люди всё ещё умеют улыбаться, думается Джисону. Он и сам не может сдерживать никогда своей улыбки, наслаждаясь простой жизнью, а от музыки пяткой отстукивает в такт, сидя в уголке, где его не должны заметить. — Почему бы вам не присоединиться ко всем? Мужской голос неожиданно близко раздаётся, из-за чего Джисон дёргается, поднимает голову, чтобы рассмотреть, кто побеспокоил его, но сам остаётся в тени. Мало ли что может случиться, вдруг кто узнает его. Парень напротив оказывается одним из бродячих музыкантов. — Нет, спасибо, — кронпринц отмахивается быстро и порывается встать, но его останавливают. — Сидите, я сам уйду, чтобы вам не мешать, — и музыкант отходит обратно в толпу, оставляя Джисона одного. Принц вздыхает, кромку капюшона в руке сжимает и ниже тянет. Отчего-то щёки из-за чужой улыбки, адресованной ему, горят, и хочется раствориться на месте. А яблоко, что музыкант вложил ему в другую руку прежде чем уйти, ногтем скребет, задевая тонкую шкурку. Яблоко такое же красное, как и лицо. — Вы часто сюда приходите, но почему-то всегда остаётесь в стороне, — музыкант через несколько дней — во второй раз — подходит, пока другие бродяги готовятся к выступлению, — есть какая-то определённая причина? — А вы раньше реже в городе появлялись, — Джисон в этот раз не пугается, — есть какая-то особая причина, что зачастили? — Иногда и от жизни в лесах нужен перерыв, — музыкант губы растягивает в той самой ослепительной улыбке, что в прошлый раз разожгла непонятный огонь в сердце принца, и в этот раз туда словно подкинули дров, — и люди тут интересные. Люблю освещать то, что остаётся в тени, а после со спокойной душой можно и дальше отправиться в путь. — Извините? — Меня Минхо звать, к слову, а вас? — Не важно. — Не важно, так не важно, — Минхо вроде как ничуть не расстроен, что ему не открылись, — о, меня зовут. Было приятно познакомиться, надеюсь, вы насладитесь представлением, — и отбегает в сторону. Правда внезапно тормозит, разворачивается, кричит: — Лови. Джисон рефлекторно руками защищается от предмета, что чуть в голову ему не прилетает. В руках снова красное яблоко. А уголки губ сами по себе тянутся вверх, как растения ввысь к солнцу. Джисон сидит в уголке, хрустя красным яблоком, и весь вечер глаз с Минхо не сводит, что развлекает толпу очередным представлением. Джисону кажется, что тот иногда на него мельком взгляд бросает, словно проверяя, на месте ли таинственный незнакомец. «С чего вдруг?» Джисон всё чаще начинает покидать дворец, замечая за собой, что начинает выискивать лишь одну единственную макушку в толпе, оказываясь вне стен своей личной «тюремной камеры» с детства. Отчего-то, когда это не удаётся сделать — найти Минхо — тоска окутывает принца с головы до пят, представления других музыкантов выглядят скучно, их музыка не проникает так глубоко в душу уже, а сердце бешено колотится, когда появляется надежда. «Это же он там?» И разочарование холодным водопадом окатывает: «не он». Ноги сами ведут во фруктовую лавку, а руки выбирают несколько красных яблок, самых сочных. — Я не прогадал, — сказано почти в самое ухо, из-за чего один из фруктов оказывается на земле у самых ног. Джисону бы за сердце своё ухватиться и отчитать при этом Минхо за то, что тот так подкрадываться любит к нему неожиданно, да только ругаться на него совсем не хочется. Отчего-то Джисону хочется Минхо обнять. — Да, я люблю яблоки, — только и отвечает он, после расплачивается тремя золотыми за фрукты — за тот, что упал, тоже, хотя брать его не собирался, и отходит. Джисон на этот раз выбирается за постройки в сторону озера, располагается недалеко от воды на траве и улыбается, когда Минхо садится рядом. Он пошёл вслед за ним вместо того, чтобы пойти к своим друзьям. Джисон протягивает Минхо одно из яблок, что приобрёл ранее, но музыкант лишь отмахивается, говоря: — Я не люблю их. — Но… — Ваше Высочество, — звук слетает с губ Минхо и врезается подобно копью, брошенному в мишень. Ровно в центр. — Как ты, — Джисон резко глаза распахивает, ещё больше, чем были открыты, за плечо Минхо хватается, чтобы подняться. — Узнал? — Минхо заканчивает за принца предложение, пока тот в панике мечется. Убежать. Ему нужно убежать обратно во дворец и больше никогда не показываться в городе. Только чужая ладонь за запястье хватает и усаживает обратно. — Простите, — за такую вольность ему могут и руку отсечь, — не убегайте, я всё объясню, — и как только Джисон садится рядом, хоть и находясь в сомнениях до сих пор, Минхо руку его отпускает. — Я никому не рассказывал, честное слово, вы можете не волноваться. И простите, что сразу не сказал о том, что в курсе, просто… Минхо заприметил таинственного человека уже давно, и желание узнать его личность не давало покоя, хотя, казалось бы, что в этом особенного: сидит человек, наслаждается атмосферой, что воистину становилась волшебной под детский смех и задорные танцы людей всех возрастов. Всегда один, всегда скрывая своё лицо, всегда исчезая бесследно. Откуда приходит и куда уходит — непонятно. Он просто иногда есть. Он как бродячие музыканты, только даже у них есть известное всем место для ночлега. Желание узнать личность человека, скрывающегося под капюшоном, — стало целью, которую в один из вечеров Минхо решил воплотить в жизнь. И очень был удивлён, когда этот неизвестный человек скрылся за стенами дворца. Личность хоть и не была установлена, но уже стало яснее, где копать. И после этого Минхо и подошёл к незнакомцу подозвать ко всем; попытаться разглядеть лицо. Минхо любил головоломки, которые нужно было разгадывать, и кронпринц стал одной из них. — В процессе общения, сложив все факты… Я ведь не ошибся? — Нет, просто… — у Джисона пальцы перестали дрожать только-только, но голос всё ещё отказывался его слушаться. — Прошу прощения за все свои своевольничества. — Вне стен дворца я обычный парень по имени Хан Джисон, — наконец-то удаётся взять себя в руки. Капюшон слетает с головы и волосы забавно торчат в беспорядке в разные стороны. — Приятно познакомиться, Хан Джисон. И я, кстати, хён для тебя. Джисон фыркает на это, ложится на спину и смотрит в небо. — Облака сегодня красивее, чем обычно, да, хён? — Джисон смакует на языке новое обращение к старшему, пока кровь по венам разносит умиротворяющее тепло, согревая своего хозяина, — или же они вне дворца такие всегда? Минхо смотрит на задумчивое лицо принца и смеётся, когда тот шипит и начинает брыкаться от травинки, которой решил пощекотать его музыкант. — Перестань! Эй! Я щекотки боюсь! Минхо бы помучить ещё немного младшего, потому что звонкая трель ласкает слух лучше, чем вся музыка, что он слышал ранее, и, если можно было бы записать этот смех на что-то и прокручивать эту запись снова и снова, он бы обязательно это сделал. Но Минхо сдаётся, замечая влагу в уголках чужих глаз и на кончиках ресниц. — Никогда не смей больше так делать! — грозится Джисон, на что Минхо лишь руки вверх поднимает. И правда сдаётся. — Я подумаю, — хоть Минхо и сдался, но обещать не делать то, из-за чего Джисон так очаровательно дует губы, он не собирается. Джисон, сидя в своей комнате, улыбается, вспоминая забавное выражение лица Минхо в момент, когда тот услышал, что его будут учить писать и читать. Испорченный чужими руками пергамент с кривыми иероглифами и растёкшимися чернилами рассматривает. Вот один, вот другой. Минхо просил их выкинуть, потому что стыдно, но Джисон тайком прятал их от него и забирал во дворец, чтобы у него было хоть что-то. В дни, когда невозможно выбраться за пределы дворца, остаётся лишь вот так рассматривать чужие «творения», под нос напевать прилипчивый мотив, что подхватил от хёна, расхаживая по дворцу, иногда пританцовывая под него, и из-за этого ловить на себе озадаченные взгляды прислуги. Джисон с нетерпением ждёт новых встреч. Только каждую новую ждать становилось всё сложнее. Сердце от чего-то покалывает и дышать тяжело. — Маленький принц, — однажды в шутку сказанное обращение голосом Минхо в голове отдаётся. Просто стоя под кроной огромного многолетнего дуба Джисон и правда выглядел маленьким. Да и рядом с Минхо, хоть и всего на пару сантиметров ниже, он казался музыканту крошечным. Особенно, когда пропала с его личности вся загадочность, что шлейфом волочилась за его образом таинственного незнакомца в капюшоне. — Маленький принц, — сердце в цепкие оковы листвой сжимает и лепестками гибискуса наружу рвётся. Служанки за голову хватаются и в панике начинают причитать, что кронпринц проклят. Им рты настоятельно рекомендуют закрыть и не разносить лишние слухи, чтобы ни одна живая душа за пределами дворца не узнала. Джисон же ни в какое проклятье не верит, но понимает, что осталось ему совсем ничего с этой неизвестной болезнью. Всё реже находятся силы выйти за пределы своих покоев, не говоря уже о дворце. Но ведь там Минхо, к нему тянет неистово. Минхо, из-за которого душа горит, в глазах слёзы скапливаются, даже когда хорошо. Плакать, когда хорошо, — это нормально? Плакать с улыбкой на лице, когда Минхо счастлив, — для Джисона правильно. — Я больше не смогу выбираться из дворца, — Джисон бледный как моль, губы по цвету сливаются с кожей, и капельки крови на них как пожар посреди океана выделяются, — прости. Они находятся под кроной того самого дуба. Голова Джисона расположилась на ногах музыканта. Минхо перебирал чужие волосы, измазав немного лоб чернилами, что случайно опрокинул до этого и испачкался сам, — они не успели полностью высохнуть. — Ты не должен извиняться. — Я хотел бы сбежать. Куда-нибудь далеко. С тобой, — голос тихий, потому что не осталось никаких сил говорить. — Тебе сейчас нельзя, вот поправишься… И лишь шелест листвы нарушает воцарившуюся тишину. Они оба знают, что не поправится, ведь даже не знают, что это за болезнь. Джисон тянется к карману, доставая оттуда письмо, и кладёт его рядом с хёном. Немного помятое, но это сейчас совсем не важно. Важно ведь содержание. — Прочитаешь, как я уйду? — и Джисон снова кашляет, отхаркивая несколько лепестков на землю, — прости. Плакать от боли — вот что неправильно. Но слёзы неконтролируемым потоком текут из глаз. Минхо к себе чужое тело прижимает, из стороны в сторону качает, убаюкивая, и плевать, что сейчас вся его одежда в крови измазалась. Он не обращает на это внимание, потому что сам тоже плачет. Беззвучно, в носу даже щиплет. Но не хочется беспокоить то маленькое и ценное в его руках, драгоценное, что никогда не будет принадлежать ему. «Я любил тебя. И рад, что когда-то ты ко мне подошёл. Твой маленький принц.» Иероглифы немного кривые, будто Джисон, пока писал, копировал неуклюжесть Минхо. Пальцы по «твой» проходятся, оглаживая. Пергамент в серый окрашивается точечно из-за капель, падающих с лица. На подоконнике лепестки гибискуса засохшие, кровь бордовая на потемневших красных лепестках почти не различима уже. Все оплакивали смерть кронпринца — единственного наследника престола. И из-за того, что причина его ухода из жизни была неизвестна, повсюду ходили разные слухи, передаваясь из уст в уста, от самых нелепых до слишком достоверных по деталям. — Его точно отравили. — Его Высочество погиб от неразделённой любви из-за проклятья колдуньи. — Он влюбился в крестьянку и покончил с собой, когда его выбор не признали во дворце. — Слышала, что он погиб из-за цветов гибискуса. Он навечно приговорён к страданиями. Вы же знаете это «вечность» в значении? — А влюбиться и прорасти цветами — так романтично? — Что же с нами будет? Минхо больше не выступает на улицах города. «И только поцелуй истинной, взаимной любви может снять это проклятье. В какое бы время ты не был рождён, ты будешь страдать.»

***

— Джисон, сынок, просыпайся, нам пора на службу. Молодой парень нехотя поднимается с кровати и несколько секунд смотрит в стену в попытке прийти в себя, очнуться ото сна. — Ты ещё даже не стал одеваться? — А? — наконец-то Джисон отмирает, переводя взгляд на маму. — Ты же знаешь, что лучше не опаздывать на службу, которую ведёт Минхо. — Да, да, — Джисон ураганом проносится по комнате, подбирая, что бы такое надеть сегодня. Не слишком броское, но и красивое, чтобы пастор и сегодня одарил его своей великолепной кошачьей улыбкой. На самом деле Джисон не верит в Бога — главное маме об этом не говорить — он ходит с радостью на воскресные службы лишь потому, что их ведёт Минхо. Если Бог и существует, то он определённо сейчас на Земле, — это Минхо. Джисон в существование Бога не верит, как и в духов и нечисть всякую. Он довольно скептично относится ко многим вещам, считая, что люди глупы, придумывая какие-то странные несуразные оправдания всему происходящему в мире. Джисон верит в Минхо и его улыбку, что удалось заполучить и сегодня. А в груди сердце панцирем зелёным окружается, только не для защиты, а для погибели от вновь зарождающейся любви.