маленький принц

— Ли Минхо? Тот самый художник? — Джисон восторженно глазами сияет, хотелось ещё и в ладоши похлопать, но ему не пять лет, а уже все двадцать четыре года, вроде как стоит начать вести себя как взрослый человек. — Неужели вы видели где-то мои работы? Я не пользуюсь популярностью. — Я ваш фанат! Я видел некоторые ваши картины у своих друзей. И хотел бы что-нибудь приобрести и для себя в поместье. Джисон много времени проводит наблюдая за тем, как из-под руки Минхо рождаются новые шедевры. Пока Минхо увлечён рисованием, Джисон увлечён самим Минхо. Без запаха красок, что щекочет ноздри и напоминает Джисону о художнике, уже не живётся. Минхо яркий живой сгусток красок, которым хочется измазаться и щеголять по гостям, хвастаясь им. Краски под кожу проникают как яд, отравляя организм ростками цветов. Красные гвоздики заполняют лёгкие, выходят из-под контроля, застилая лепестками пол на веранде в доме Минхо. Сердце страстно стремится покинуть грудную клетку и распластаться в лепестках. Только Джисон падает на колени сам, когда чувствует жжение в плече, а после мучительно долгих минут в том месте бутон разрывает кожу. Минхо переносит на холст увиденную в тот день картину и смотрит на неё каждый вечер, когда Джисон оставляет его одного. Минхо корит себя за то, что не сделал для Джисона в этой жизни ровным счётом ничего, кроме этой картины. И миллиона других после, чтобы не забыть улыбку, ямочки на щеках, родинки, что созвездиями покрывали кожу, и желание жить в глазах. Минхо хочется помнить. Не успел. Минхо не успел даже признаться в том, что он любит Джисона. В вазе, стоящей на подоконнике, увядают красные гвоздики. Минхо смотрит на них каждый день и гадает: почему? Почему он остался один? Без Джисона не так всё. Красные гвоздики — одержимость любовью.

***

— Извините, не подскажете, где здесь ближайший паб? Если любовь с первого взгляда и существует, то Джисон уверен, что он сейчас испытывает это явление на себе. — Да, я сейчас туда и направляюсь. Могу составить вам компанию. Вы не местный? — Джисону хотелось получше рассмотреть парня, что побеспокоил его, но фонарь, под которым его остановили, как назло не работает, и в полумраке видны лишь отражения звёзд в глазах и влага на губах, которые их обладатель смачивает снова и снова, проходясь языком по привычке. — Был бы очень признателен, спасибо, — и идёт вслед за своим проводником, — переехал позавчера в этот город с семьёй по работе. Кстати, Ли Минхо, — руку протягивает для рукопожатия, остановившись возле места назначения. — Хан Джисон. За несколькими выпитыми совместно стаканами пива Джисон с Минхо чуть ли не лучшими друзьями становится. Язык под действием алкоголя развязывается, а мышцы сами по себе расслабляются. После по субботам они часто встречаются в баре, чтобы отдохнуть после тяжелой трудовой недели. В будние же Джисон сам иногда вечерами к Минхо заглядывает, принося сладости маленькой девочке, дочке друга, и одаривая комплиментами готовку его супруги. И всё бы хорошо было, если бы запретные чувства не тревожили голову Джисона, пожирая хрупкое тело изнутри. Лёжа у себя в однушке на кровати и смотря в потолок, мужчина пытается вспомнить, когда всё настолько невыносимо стало, когда его жизнь начала крутиться вокруг одного единственного человека? И правда любовь с первого взгляда? Когда его сердце в рабство отдано было и по слогам снова и снова отбивать двадцать четыре часа в сутки решило одно единственное имя? «Ли Мин Хо». В ночной тишине за закрытыми окнами слишком громко звучит. Джисону не хочется ничего чувствовать совершенно, потому что больно слишком признавать, что он просто дополнение, та деталь, что не обязательна. Если есть — хорошо, если нет — сойдёт и без него. Жили до его появления, проживут и после. Джисон однажды просто пропадает из жизни Минхо. Уезжает за город, никому ничего не сказав. Бело-розовые лепестки ипомеи сопровождают его всю дорогу до дома у озера и усыпают землю, словно маленькие проводники. Только дорогу им указывать некому. Утреннее сияние, ипомея — безответная любовь.

***

Джисону семнадцать и, стоя в церкви на воскресной службе, он задаётся вопросом, что же забыл здесь. Мужчина в чёрном облачении смотрит на него, одаривая нежной улыбкой, и в голове Джисона в этот момент что-то щёлкает в напоминание, что именно он здесь делает. Джисон любуется. Размышлять о том, насколько мягкие губы у пастора, пока тот читает молитву, — смертный грех. Вероятно, Бог, в существование которого Джисон на самом деле не верит, решил наказать его за подобные мысли и медленно изводил молодой организм до отчаяния. Джисону сгореть хочется на смертном огне в цвет лепестков бархатцев, что заполнили его лёгкие, но даже такое наказание кажется слишком простым, нежели медленно умирать от мыслей о запретном, манящем. Минхо треплет волосы на макушке Джисона, пока у самого паренька панцирь из зелени от такого простого действия всё туже на сердце затягивается. Минхо угощает Джисона красными яблоками летом, а Джисон зимой этот красный цвет на снегу скрыть пытается, но руки от холода немеют, а отчаянный вой, пропитанный болью из-за стеблей, что пробиваются на запястьях, с губ срывается. Минхо находит тело парня первым на пороге церкви. Тот из последних сил пытался добраться до своего личного источника света. Погубил. Бархатцы — отчаяние.

***

— Жил был на свете маленький принц. В детстве он был общительным и открытым ребёнком, только во дворце никто не мог поддержать в нём этот неуёмный интерес к жизни. Все запреты и наставления цепями оседали на руках и ногах, а желание выбраться за пределы дворца с каждым днём возрастало. Маленький принц подрос. И ночью, огибая стражей, стал выбегать за пределы дворца. За стенами ему и воздух другим казался — свежее. Первые дни он скрывался в тени домов, оставаясь незаметным для всех. После — смелее. Порой вечером выберется, пока не видит никто из служанок, и на оживлённых улицах в толпе незнакомцев теряется. Однажды потерялся он не в толпе, а в одном единственном человеке. Злая колдунья, что давно хотела погубить королевство, разузнала, что маленький принц, единственный сын и наследник престола, влюблён, и решила воспользоваться этим, наслав проклятье: лёгкие цветами от безответной любви заполняются, медленно и болезненно приводя к неизбежной кончине. Единственный человек, в которого был безумно влюблён маленький принц, но которому он так и не смог признаться в своих чувствах, дотянув до самого конца, сбегает из королевства в поисках той самой колдуньи, чтобы попросить у неё вернуть к жизни своего принца. И она возвращает, только без уточнения, когда он вернётся, как надолго и будет ли счастлив. — Но зачем? — маленький мальчик одеяло повыше затягивает, почти с головой под него уходя. — Потому что любовь — это то, без чего человеку дышать тяжело. Не физически, — мама мальчика пальцем в свою грудную клетку тычет, — здесь всё может быть в порядке, а тут, — уже пальцем в висок сына указывает, — у тебя в голове, всё гораздо сложнее. Невыносимо. Хотя мы живём в мире, где истинная любовь и физически не даёт нам покоя. — Как маленькому принцу? — Да, дорогой, как маленькому принцу. — Но ведь злая колдунья прокляла лишь его? — Злая колдунья прокляла не только его, но и тех, кто в него мог влюбиться. Со временем тот человек, что пришёл просить вернуть к жизни принца, погиб. У него дома нашли те же цветы, что и у наследника ранее. И с того дня эта болезнь иногда даёт знать о себе. Она не у всех, очень редкая. — У истинной любви нет прав, — изрекает ребёнок, на что женщина смеётся, чмокает сына в щёку и укладывает окончательно спать: — Доброй ночи, Минхо-я. — Сладких снов, мамочка. Во сне мальчик причмокивает губами, наблюдая сказочный сон, где он разгуливает по городу в компании своих друзей, смеётся, играет, танцует в толпе незнакомцев и угощает яблоками какого-то парня, смутно напоминающего мальчишку из соседнего подъезда, только уже повзрослевшего. — Мой маленький принц, — последнее, что помнит из своего сна Минхо, проснувшись, но и оно размывается через пару минут бодрствования. Минхо взрослеет, переходит в старшую школу, забывая о сказке. На носу вступительные, думать о чём-то лишнем нет времени. Только хруст, доносящийся за соседней партой, из себя выводит, отвлекая, сбивая с мыслей, из-за чего его источнику треснуть хочется. Хан Джисон. Улыбается широкой улыбкой и протягивает яблоко Минхо: — Держи. — Я не люблю яблоки. Джисон пожимает плечами, «не хочешь, как хочешь», и кидает его куда-то в рюкзак, откусывая ещё кусочек от того, что в руке. Яблочный сок по губе на подбородок стекает. Джисон тыльной стороной руки стирает его и кусает фрукт снова, забивая им свои щёки. Минхо неожиданно для себя засматривается. Резко дёргается, когда звонок на урок звенит, не замечая, как Джисон хмыкает на это. Огрызок летит в пакетик. Джисон руки липкие, в яблочном соке, о штанины пытается вытереть. Минхо краем глаза за действиями одноклассника следит и отчего-то раздражается, за салфетками влажными в свою сумку тянется и, пока учитель не видит, кидает упаковку на чужую парту. Джисон в очередной раз улыбается, а у Минхо сердце к горлу подступает. Глазами остаётся лишь хлопать в непонимании. Джисон просто сосед, с которым Минхо никогда не был близок, и по воле случая в выпускном классе с ним оказался случайно. Но Джисона отсутствие близости, похоже, ни капли не смущало, когда на следующий день он протягивает перед лицом Минхо грушу. — Будешь? А сам снова грызёт злосчастное яблоко. Проходят недели, выпускные экзамены всё ближе, а Джисона почему-то в жизни Минхо всё больше и больше с каждым днём. Вот он вместе предлагает заниматься, чтобы помогать друг другу закрыть бреши в знаниях, вот он валяется на кровати Минхо, пялясь в экран ноутбука, пока тот расплачивается с курьером за пиццу. Джисон нагло вторгается в пространство, что принадлежит Минхо, не натыкаясь на сопротивление. Почему-то с Джисоном сопротивляться совершенно не хочется. И если до этого этот парень казался глупым, неинтересным и не стоящим его внимания, то теперь без него пусто. Чем навеяно это чувство Минхо думать не хочет, главное, что когда Джисон рядом, чувство пустоты исчезает, дыра в груди заполняется присутствием младшего. Кожу током бьёт в тех местах, где Джисон касается его, но Минхо рук не одёргивает. На удивление, совершенно не больно. — Хочу научиться рисовать, но так лень, — Джисон плюхается на диван в гостиной, — да и времени сейчас на это нет, чёрт. — Зачем? — Что зачем? — Рисовать. — Ну, это прикольно — иметь возможность делиться с другими тем, что у тебя в голове, ведь словами не всегда получится передать то, что мы чувствуем, — Джисон замолкает, взвешивая все за и против дальнейшей реплики, но молчать он в принципе не умеет, поэтому раньше, чем он успевает обдумать до конца, озвучивается мысль: — я бы нарисовал тебя. — Что? — Ну, знаешь, фотографии — это одно, они просто отображают то, как тебя видят незнакомцы. Картина — её же можно украсить деталями, что раскроют отношение художника к человеку, что изображён на портрете. Но и эти детали каждый будет видеть по своему. Взять к примеру то же яблоко — увидев его, я подумаю «хочу», ты же скривишь лицо на него, потому что у тебя они вызывают отвращение. — Да не отвращение, — Минхо хочется возмутиться, но ему не дают. — Ты каждый раз нос морщишь, когда я их ем. — Они просто на нервы действуют своим хрустом. — Ага, да. Но я бы всё равно нарисовал тебя, на столе на тарелке лежали бы яблоки, на коленях пушистый кот, где-то за спиной стояла бы лира, а я рядом сидел и читал книгу. У Минхо кончики ушей горят от представленной картины, которую он никак не собирается комментировать. А Джисон забывает, что хотел научиться рисовать, когда единственным желанием в его жизни становится хотеть быть рядом с Минхо как можно дольше. К концу учебного года, когда у других на уме поступление, у Джисона лепестки алых лилий. Они большие и горло режут до крови, обезболивающие не помогают, а терпеть больше сил нет. Толстый стебель вдоль позвоночника пытается прорасти. Джисон из дома почти не выходит и из-за этого не замечает, как предмет постоянных его раздумий исхудал совсем и выглядит не многим лучше него. Звонки реже становятся, чтобы слабость в голосе никто из них не прознал, переписки длиннее, потому что они единственное, что сейчас у них было. Оправдание: «я заболел» и «я тоже». И посмеяться хочется от того, что в одно время, да только сил на это совершенно нет. Минхо до соседнего подъезда добирается, когда Джисон полдня на сообщения его не отвечает. Паника накрывает с головой, а сердце безнадёжно ухает. Спустя долгих десять минут дверь открывается. Джисон вспыхивает, видя, кто к нему пришёл, и хочет закрыть тут же её, но Минхо оказывается быстрее: проскальзывает в помещение, преграждая все шаги к отступлению. — Ты долго не отвечал, — Минхо озвучивает тихо, не здороваясь, и направляется в комнату младшего, — что-то… — Нет, постой, — Джисон отчего-то кричит и за руку его тянет, но хватка слабая настолько, что не остановит даже ребёнка, не то, что взрослого парня. Минхо дверь открывает и стоит долго, рассматривая лепестки на кровати и окровавленные ножницы рядом со стеблями. К горлу подступает что-то твёрдое и выхаркивается спустя долгих несколько минут, за которые Джисон, наблюдая за страданиями Минхо, успел несколько раз помолиться всем несуществующим богам, забыв про своё собственное состояние. На руках Минхо бутон алых лилий, тех самых, что лепестками раскинулись по комнате Хана. — Знаешь, — Минхо хрипит, сжимая несчастный цветок в кулак, — вместо того, чтобы молчать о своих чувствах, ты мог бы давно прекратить издеваться над самим собой. — Что? — Джисон хмурится, не понимая, что именно сейчас имеет в виду Минхо. — Хотя я и сам не лучше, — парень подходит к другу, свободной рукой выбившуюся прядь за ухо засовывая и оставляя руку на чужой щеке, — истинная любовь ведь и взаимной может быть. И пока Джисон не успел прийти в себя, Минхо целует. Целомудренно, нежно, просто прижимаясь своими губами к чужим, своей кровью немного их пачкая. Перед глазами же у Минхо в этот момент какие-то непонятные картинки мелькают: вот Джисон пиво пьёт, жалуясь на начальство, вот картину вешает у себя дома, где-то по посёлку кур гоняет, смеясь, в море в далёкое плавание уходит, на улице песню поёт, последний кусок хлеба из лавки ворует, в лесу костёр разводит. Джисон учит Минхо писать какие-то непонятные иероглифы, такие Минхо видел лишь в фильмах про старые эпохи по типу Корё. Они у озера сидят. Джисон смеётся, кисточкой чернилами мажет по щеке хёна, оставляя след на носу, будто родинка, и убегает, прячась за дерево. По щекам слёзы от увиденного катятся, когда губы чужие отстраняются, но дыхание всё так же близко ощущается на своих. Минхо глаза боится раскрыть, не глядя носом тычется в лицо напротив, вновь припадая к губам, что сейчас драгоценнее кислорода. Минхо чувствует яблоки, недавно съеденные Джисоном, вкус их смешался с железом, и улыбается сквозь слёзы. Из ладони бутон алых лилий выпускает. Цветок падает на паркет, к другим лепесткам ненавистных цветов, разваливаясь по частям. — Ты нашёл меня, — шепчет Джисон, хватаясь за плечи до боли на подушечках пальцев, и целует снова и снова теперь сам, боясь, что это всего лишь сон. А после шипит на Минхо, ругается долго и отпихивает от себя, когда тот пытается обработать все раны на его теле, оставленные цветами. Когда-то давно Джисон не знал, что ему всего лишь навсего нужно было признаться. Алая лилия — возвышенные намерения.