Крылья

«Даже если ты ангел, всегда найдётся тот, кому не нравится шелест твоих крыльев». Китайская пословица.

«Человек рождён, чтобы ходить, а не летать» - гласит не закон, но правило, которого придерживается каждый живущий на земле с целью продлить себе жизнь. Ведь, когда просто ходишь - твёрдо ощущаешь поверхность и точно знаешь, что если и упадёшь, то ничего больше, кроме незначительного ушиба, не получишь, но, если ты упадёшь с той высоты, на которой летают птицы, тебя больше не будет, ты рискуешь разбиться, покинуть этот пустой мир. В мире, где запрещено летать, были запрещены крылья и цвет, которым их окрасил создатель. Общепринятая система запрещала любые вещи белого цвета. Обойди ты весь город, всю страну, весь мир, ничего кроме белого глазного яблока не найдёшь. На облака люди не обращали внимания (головы их всегда были опущены вниз и никогда не поднимались). Даже зубы они специально доводили до жёлтого оттенка. Почему? Потому что им с детства внушали, что белый цвет - цвет смерти. У людей была особенность: когда ребёнок находил то, что ему нравится и чем он хочет заниматься, проще говоря, когда у ребёнка появлялась мечта, когда он начинал верить, за спиной у него начинали расти два белых и пушистых крыла. Казалось бы, иметь крылья - счастье, которое не поддаётся описанию, но вот только родители так не считали. Девиз гласил: «Человек рождён, чтобы ходить, а не летать», а значит, их ребёнку не суждено будет взмыть в воздух, как и им самим. Да и зачем? Это слишком опасно: чем больше высота, тем больнее падение. Как только крылья давали о себе знать, только зарождаясь, по пёрышку появляясь на спине маленького человека, их тут же отрезали, говоря детям, что это спасёт их жизнь, что крылья - это смерть. Потом родители «во благо» искали такое занятие для своего чада, которое непомерным грузом отягощало бы его голову, не давая поднять её даже на мгновение. Мало у кого, но крылья всё-таки вырастали, становились большими и красивыми. Таких людей называли альбиносы. Они могли парить высоко, наравне с птицами, и, не следуя общей системе, делать то, что хотели, а не то, к чему их принуждали. Но, если ты был не такой, как все, тебя изводили, крылья называли странностью, постоянно тыкали пальцем и выгоняли отовсюду, откуда только можно. Не находилось никого, кто, несмотря на твою уникальность, протянул руку бы чтобы ухватиться за неё и не дать оступиться, а не чтобы ударом отвергнуть её в самый нужный момент. А все старания, всё, что было создано альбиносом, приравнивали к запискам сумасшедших, и, в конце концов, человек сам отрезал свои крылья. Нужно сказать, что процесс появления крыльев весьма тяжелый. Бессонные ночи, вечно чешущаяся спина и страшная жажда делать то, что хочешь. Если рука ребёнка тянется к спине, а лицо выражает ощущение дискомфорта, опекун тут же тащит его в больницу, откуда тот возвращается уже с двумя шрамами на месте крыльев и опущенной головой, которую больше не сможет поднять. И момент, когда у человека были удалены крылья, считается моментом полного его взросления. Люциан всё это знал. В этом году он должен был закончить второй класс, а значит, ему было восемь, но крылья всё ещё не давали о себе знать. Не раз ему приходилось наблюдать, как его одноклассники или ребята из одной детсадовской группы вяло, но с улыбкой рассказывали, что у них больше нет крыльев и бояться им больше нечего. Все вокруг начинали ими восхищаться и относиться уважительнее, чем к тем, кому ещё лишь предстояло избавиться от опасности. Но он не восхищался. Он всегда держался немного в стороне, глядя на всех своими синими глазами, пытаясь понять, в чём заключена их радость. На лоб падали короткие волосы, которые природа, словно вопреки системе, окрасила в белый, а родители вопреки ей в чёрный. Губы были тонкие и обветренные, носик орлиный, а ресницы мешали смотреть, потому что были очень густые. Тело худое и маленькое. Школьная форма состояла из серой рубашки и таких же серых брюк. Школа и сама была серая, едва не чёрная, а свет в ней - бежевый. Каждый день в ней как будто бегали и ходили не дети, а мыши. Они так же боялись нарушить покой учителей и привлечь к себе внимание, как грызуны боятся потревожить кошку, дремлющую с приоткрытым глазом где-то на окне. Категорически была запрещена литература, которая могла взрастить в юных умах мечту. О Пушкине здесь говорили, как о ненормальном, который являлся ярким примером упавшего с высоты альбиноса и поплатившегося за это жизнью. Не было таких предметов, как рисование, музыка у младших и литература, искусство - у старших. Были только математика, физика и другие предметы, где нужно было только знать формулы, которые не давали летать в облаках. Люциан шёл по коридору, не замечая спешки вокруг. Небо сегодня опять заволокли тучи, поэтому прочные, тёмные шторы раздвинули, открывая вид на мрак и скуку, царившую на улице. Ребёнок, исподлобья поглядев по сторонам, решился сначала украдкой, а затем более уверенно поднять голову. В синих глазах отразился свинец в высоте. То были облака, страшные, большие, тяжелые и такие новые. Раньше так смело он никогда не позволял себе разглядывать высь и то, что там находится. Об окно разбилась капля воды, потом ещё и ещё. Так, первый раз в своей жизни Люциан увидел, как начинается дождь и не просто по каплям на асфальте, а именно то, как вода, словно слёзы, поливала собой землю, появляясь из громады облаков. Он захотел почувствовать прохладу, захотел, чтобы свежий воздух ударил его в лицо, а вода намочила волосы на голове и залила глаза. Он уже залез на подоконник и потянулся своей тонкой рукой к ручке окна, когда кто-то сзади схватил его за серую рубашку и грубо стянул с подоконника. Портфель отлетел в сторону вместе с учебниками. Сверху вниз на Люциана смотрел мальчик, почти одного с ним роста, с зелёными глазами, коричневыми, аккуратно лежавшими волосами и в такой же школьной форме. - Совсем спятил?! Кто тебе разрешил поднять голову? – серьёзным, но детским голосом прошипел он. - Я … просто услышал шум и… - Решил нарушить правила, да ещё и на подоконник залезть? – перебил его зеленоглазый. - Ну я…Прости. Пожалуйста, не говори никому, – опустив взгляд, говорил виноватый ребёнок. - Но ты только взгляни… - Нет. И ты больше не вздумай смотреть вверх. Или я расскажу, – мальчик резко развернулся и детскими, мельтешащими шагами, пошёл прочь. Люциан поднялся, подобрал портфель, бросил последний взгляд с зарождавшейся надеждой на мокрое окно и зашагал в ту же сторону, в которую отправился серьёзный зеленоглазый мальчик. ***** Урок проходил в комнате, стены которой были обклеены плакатами с различными законами математики, единицами измерения, но, однако, не было ни одного портрета учёного, который открыл те самые законы. Люциан часто глядел на всё это, сонно потирая глаза и думая, кто всё это открыл? Кабинет наполнял звук пишущих ручек, стук мела по доске, дождя и скучный, усыпляющий голос учителя, который, написав на доске формулу, ходил по классу, заложив руки за спину. Все дети внимательно слушали его слова, а после стали решать задачу из учебника. Почти сразу в воздух взмыли несколько детских рук, в числе которых была и рука Люциана. Серыми, тусклыми глазами учитель пробежал по классу и произнёс: — Анна, выйди к доске и объясни решение. Послышался топот маленьких ножек, и у доски оказалась девочка с азиатским разрезом глаз. Хоть они и были опущены, но выглядели надменно. Серая жилетка прикрывала спину с двумя шрамами. Девочка едва улыбалась. Откинув с лица чёлку своей маленькой рукой, она взяла мел и, привстав на цыпочки, стала расписывать решение, попутно объясняя его. Люциан сначала слушал её и едва заметно разглядывал. Да, он учился с ней уже второй год, но за лето в ней что-то изменилось. Тогда, в первом классе она вела себя совершенно по-иному. В прошлом году она так же, как и Люциан, украдкой поглядывала в небо, смеялась и держала голову прямо. С ней было интересно играть. Она носила две косы с розовыми бантами, а карие глаза её сияли. Сейчас же, хоть она и улыбалась, это была неприятная, натянутая, даже, наверное, некрасивая улыбка. Волосы, из игривых косичек, собрались в серьёзный хвост, завязанный на затылке чёрной резинкой, а задорность осталась где-то в прошлом. Закончив объяснение, она несколько секунд простояла на месте в ожидании слов учителя, после чего вернулась за парту. Прозвенел звонок, и дети, соскочив со своих мест, окружили девочку, которая делала вид, что не замечает ничего, кроме стола. — А тебе было больно? — спросил кто-то из детской толпы. —Ты плакала? —А чем теперь тебе нельзя заниматься? — слышались вопросы повсюду. — Да, — отвечала Анна, — было больно. Но я даже не заплакала. Мама сказала, что я молодец и что папа плакал, хотя был даже старше меня. Мне теперь нельзя играть на музыкальных инструментах. Я увидела у папы гитару и попробовала на ней сыграть. Мне понравилось. Очень. Только когда я взглянула на маму, она плакала. А потом я почувствовала, что у меня чешется спина. Но я даже не испугалась. Я просто подошла к папе, отдала ему гитару и сказала, что нам нужно в больницу. И вот теперь я в безопасности. С моей будущей профессией ещё не определились, но мне не нравится работа биолога, так что скорее всего я буду именно им. — Ты даже не попробовала на них взлететь, хотя бы на пару сантиметров? Все глаза обратились на мальчика, который до этого момента хранил молчание. — Ты что, ненормальный, Люциан?! Как ты думать о таком можешь! А если бы я разбилась! — На высоте двух сантиметров? — Люциан, — снова знакомый голос зеленоглазого мальчика, — ты же прекрасно знаешь, что, если человек попробует взлететь на два сантиметра, он не остановится и станет одержим этим, и никто ему не сможет помочь. Все, кто летает, падают и умирают. Смирись и прекрати уже надеяться на то, что что-то изменится, и стань более благодарным. В голову Люциана ударила злость. Он сжал кулачки, но, подавив в себе желание начать драку, покинул вялую компанию и вернулся на своё место. До конца дня он не разговаривал больше ни с кем, а только думал. ***** Как бы медленно ни тянулось время на скучных, однообразных уроках, прозвенел звонок, последний на сегодняшний день, и дети, вяло поднявшись со своих мест, побрели домой. Дождь не прекращался, поэтому Люциану пришлось взять зонт, который ему с утра сунула в руки мать, ничем не выделяющаяся женщина, такая же, как и все. На зонт было противно смотреть, он был как всё вокруг — серый и неинтересный. Поэтому, чтобы не мучить себя, мальчик раскрыл его и поднял над головой. Выйдя из-под крыши, он не просто услышал, как капли дождя стукаются о зонт, он почувствовал это всем своим телом. То, как они с невероятной высоты, на которую даже нельзя взглянуть, разбиваются обо всё подряд, что встречают на пути своего падения, то, как от них остаётся только след, который позже высохнет и о них напоминать не будет ничего. Интересно, альбиносы в своём падении выглядят так же? Так, ни на что не обращая внимания, ребёнок добрёл до моста, где его взгляд привлекло нечто необычное для него. Там, у каменного старого дома, сидел человек, в бежевом грязном пальто, в чёрном берете и уставшими, но, удивительно поднятыми и живыми глазами. А что самое главное — у него были крылья. Но вот только не белые, как обычно, а чёрные, словно зрачок человека, в котором, если присмотреться, замечаешь какую-то безграничную пустоту. Из его груди вырвался хриплый кашель и, зажмурившись, он схватил себя за грудь. От дождя он был весь мокрый и, сидя здесь, на улице, грязной, сырой, полной безразличных к чужому горю людей, он выглядел как умирающий ворон. И словно оправдывая свой вид, он как будто хрипло, приглушённо каркнул: — Мальчик, подойди, пожалуйста, — он протянул свою худую и сморщенную руку. Да, он был худ и иссушён, хотя ему и было всего около сорока лет. — Здравствуйте, — мальчик немного поколебался и, с видом испуганного зверька, приблизился к протянутой руке, — вам плохо? Вам нужна помощь? Я могу вызвать врача. — Не нужно, спасибо тебе, Люциан. — Откуда… вы знаете моё имя? — мальчик удивился, и глаза его расширились. — Не бойся, я не сделаю тебе ничего плохого. — Кто вы? — Я тот, кто хочет тебе помочь и защитить тебя. — Вы кто? — Люциан решил всё-таки добиться ответа. — Возьми. И мужчина протянул измятый конверт. Цвет его поразил ребёнка. Неужели это тот самый запрещённый цвет? Откуда это у неизвестного мужчины? Что значит «хочу помочь»? — На, возьми, не бойся. Дрожащей рукой мальчик взял конверт и, как зачарованный, смотрел на него, почему-то боясь, что у него заберут эту странную бумажку. — Не открывай его сейчас, а открой тогда, когда все от тебя отвернутся, когда ты останешься один. Но раньше, пожалуйста, постарайся его не открывать, хорошо? – тон мужчины был таким тёплым и заботливым, словно этот синеглазый мальчик был ему сыном, которого он любил больше жизни. — Что это? Пожалуйста, скажите… — Только не показывай его никому, даже маме. — Простите… — договорить Люциану не дал телефонный звонок. Это звонила мать мальчика, обеспокоенная его задержкой. — Ну, давай, малыш, беги домой, а то мама беспокоится. Но только не рассказывай ей, о чём мы говорили. Скажи, что ты не туда завернул. И хотел ещё кое-что тебе дать. С этими словами мужчина расправил одно крыло. Оно было красивое, блестящее, большое, несмотря на то, что всё мокрое. Среди сотен чёрных перьев видно было одно белое. Это единственное белое перо выглядело одиноким, потому что даже на втором крыле ему не было пары, оно выделялось, оно было чужим. Приглушённый вздох, и одно перо покинуло сотни других. Мужчина держал его в руке, после чего вложил в маленькую, детскую ладошку. — В один момент ты поймёшь, кто я, и, надеюсь, вспомнишь то, что тебя заставили забыть. А теперь беги, а то заболеешь. Опершись на стену, человек закрыл уставшие глаза и, кажется, заснул. Люциану нельзя было больше задерживаться, и он побежал домой, несколько раз оглянувшись на несчастного человека, прокручивая в голове каждое его слово. ****** Домой малыш вернулся, как заколдованный. Конверт, столь заинтересовавший его, он спрятал на груди, под пиджаком; как же сильно он боялся, что мать его отберёт, сожжет, выкинет, уничтожит! Самое главное-это хорошо его спрятать, там, где его не нашёл бы при всём желании самый известный детектив. Это представлялось мальчику даже забавным, не детская игра, в которой он герой, который будет бороться со злодеями. Он будет тайным агентом, и никто не сможет его победить, потому что он окажется сильнее всех. Целая история сложилась в голове мальчика о том, как он в тёмном плаще ходит и спасает невинных, беззащитных людей, как в драках он один справляется с десятью противниками, как все его любят, восхваляют. Ах, эти детские мечты! Кто из нас не покидал реальность под покровом ночи, отправляясь в свой придуманный, идеальный мир? Люциан настолько увлёкся, что, сидя за уроками, вместо скучных примеров нарисовал на тетрадном листе себя из своих фантазий: высокий мужчина с чёрными волосами, спрятанными под такой же чёрной шляпой и закутанный в такой же чёрный плащ. Тогда он ещё не представлял, что означала встреча с неизвестным мужчиной и началом чего является детский рисунок в тетради по математике, поэтому, вырвав испорченный лист, он с детской, лучезарной улыбкой побежал вниз по лестнице, желая показать такого себя, каким он представляется себе в будущем. -Мама! - крикнул он, неожиданно появившись в комнате. Скучная женщина, лет тридцати, со стеклянными глазами сидела в кресле и смотрела в одну точку, не замечая ничего вокруг, казалось, неожиданный крик её ничуть не смутил. -Что случилось, милый? - произнесла она с таким видом и голосом, словно находилась во сне. -Смотри, видишь, этот агент- это я! Я вырасту и буду бороться со злом, и все меня будут любить, и я буду героем! Ребёнок был очень счастлив и горд собой, видя своё будущее, но при виде рисунка глаза матери расширились. Рисунок не был похож на творение восьмилетнего мальчика, а как минимум, подростка лет 14, занимающегося в художественной школе. -Подойди поближе. - сказала она испуганным голосом, но, оголив спину мальчика и взглянув на неё, вздохнула с облегчением, намёка на крылья ещё не было, - красиво, но, малыш, не рисуй больше, пожалуйста. Иди делать уроки. И после этих слов она снова погрузилась в задумчивость, не обращая внимания ни на что вокруг. Мальчик не понял, что так испугало маму и почему она сказала ему больше не рисовать. К своей комнате он шёл медленно, боясь запнуться, потому что смотрел он не на пол, не на ступеньки, а на свой рисунок, который держал в руке. Тут ему пришла идея: -Я нарисую маму, и она перестанет быть такой грустной! Загоревшись этой идеей, Люциан забыл про уроки и про сон и всю ночь просидел за столом, пытаясь как можно точнее и красивее воспроизвести на бумаге мамино лицо. На этом рисунке потускневшие глаза матери смеялись, губы в улыбке оголяли зубы, и не было той скуки, которая всегда сопутствовала ей. Довольный собой, мальчик наконец-то смог ненадолго заснуть, потому что через пару часов должен был прозвенеть будильник, и снова нужно было идти в клетку, в инкубатор, откуда, входя счастливым, выходил опустошённым. Противный сигнал будильника снова разорвал сон и заставил сердце бешено стучать от неожиданности. По радио каждое утро играла одна и та же мелодия, и сегодня она так же неизменно звучала, навевая тоску. Это была последняя незаконченная композиция Моцарта “Реквием к мечте”, и звучала она не для того, чтобы люди, слыша её, наслаждались, а наоборот, трепетали и боялись, навсегда отказавшись взлетать. Люциан боялся её вместе со всеми, но как-то по-иному. Если взрослые и дети вспоминали её автора, который погнался за мечтой, отказался прятать свою гордость, отрезать свои крылья и разбился, умер в 27 лет, и боялись кончить так же, то Люциану почему-то было грустно, что незаконченное произведение - это похоронная песня по тому, что грело сердце такому “безумному” композитору. Когда звучала эта траурная мелодия, мальчику казалось, что он не просто её слышит, а видит. И вот, когда его сознание рисовало мелодию в голове, он почувствовал, что хочет отобразить её на бумаге, чтобы её не сменила другая картина в его голове. Только своей маленькой ручкой он потянулся к карандашу, как его окликнул голос, но за мгновение до этого спину пронзила боль, как от остро заточенных ножей, это крылья прорезали себе путь на свободу и вновь затаились. От неожиданности и боли мальчик вскрикнул, глаза заблестели от слёз, но, быстро собравшись с силами, он ответил на оклик: -Иду, мама! - и, быстро закинув в портфель тетради, он бросился вон из комнаты, на мгновение в спешке забыв о спине. -Да ты сияешь, малыш… - сказала женщина, стоя у плиты, - что такое? -Мама, посмотри, это ты! - и Люциан протянул тетрадный лист с весёлой, живой женщиной уставшей и сонной матери. -Ничего себе… Кто это? -Мама, это ты, я нарисовал тебя. Смотри, я даже глаза нарисовал точь-в-точь, как у тебя! Разве не похожа? -Но она выглядит по-иному, не как я, малыш. Да и не так уж это красиво. Сердце мальчика кольнуло не хуже спины, от чего, он пока не понимал. Но со временем она стихла, крылья так и не появились, а о рисунках мальчик забыл, мать запретила ему рисовать, забрала все краски и мелки и тщательно следила за ребёнком, который делал всё, лишь бы мама не ругалась. Что ж, впереди у него вся жизнь, кем он станет и как - секрет для самой судьбы. Крылья уже были у него, но затаились, ожидая удобного момента для того, чтобы распуститься и, возможно, стать толчком и наконец уничтожить эту проклятую систему, где люди впустую теряют свою жизнь, страдая от того, что когда-то им не дали даже возможности ощутить полёт, ощутить мечту.