Расставаться (не) круто

***

      Терпение — штука объективно не вечная. А ещё есть люди, которым эта добродетель в принципе и без принципов не дана. Так исторически сложилось, и с этим ничего не поделаешь. Со Чанбин как раз из таких уникальных людей. Его терпения хватает на… да не хватает. Абсолютно. Честно говоря, многие его знакомые считают, что он больше похож на взрывное устройство, готовое устроить апокалипсис в любой момент времени, чем на человека. Но Чанбин на это не обижается. Во-первых, на правду ведь не обижаются, а во-вторых, это вполне себе удобный инструмент устрашения. Его боятся, значит, уважают. Такая вот у него политика. И поебать, что, вообще-то, это немного не так работает.       И сейчас, прямо в данную секунду Чанбин неумолимо теряет то, чего и так нет. Да, то самое пресловутое терпение. Он яростно жмёт на орущий трелью звонок и стучит кулаком в дверь уже, вероятно, тысячный раз. Ему это не нравится. А ещё больше ему не нравится то, что он уже несколько дней не может дозвониться до своего друга и по совместительству писателя, редактором которого он является. Ему хочется отбросить факт того, что у него, в общем-то, есть ключи от джисоновой квартиры, но он искренне предпочитает не вторгаться в личное пространство друга, ведь ключи были вручены ему на самый экстренный случай. И, похоже, этот экстренный случай наступил прямо сейчас.       Ударив по двери последние три раза и выждав для приличия несколько секунд, Чанбин лезет в рюкзак и выуживает из него нужную связку ключей. Он тихо ругается, потому что «какого хуя?», и вставляет их в замок. Поворачивает. Ему категорически не нравится то, что происходит. Можно назвать это дурным предчувствием. Он буквально чувствует, что Джисон не просто так замкнулся. И, кажется, Чанбин, даже знает причину.       Дверь со скрипом открывается, и в нос резко ударяет табачный запах. Не тот самый лёгкий и приятный аромат, который с течением времени ютится на державшей сигарету руке. Этот запах душащий, затхлый и густой, словно туман. Настоящая табачная вонь. Чанбин морщится, проклиная всё на свете, и заходит в квартиру.       Сняв верхнюю одежду и проанализировав обстановку, Чанбин понимает: Джисону, мягко говоря, плохо. А если говорить по существу, то у Джисона — абсолютный, тотальный пиздец.       На полу в прихожей повсюду валяются разбросанные куртки, шарфы, шапки и кроссовки, на кухне виднеются осколки какой-то посуды, а по дороге к кабинету можно заметить багровые пятна на ламинате. Чанбин с облегчением понимает, что это пролитое вино, а не кровь, как ему показалось с самого начала.       Чанбин предварительно набирает на кухне полулитровую кружку ледяной воды и идёт искать Джисона. Он открывает дверь в некогда обитель творчества и одиночества — кабинет, но тот оказывается пуст и к тому же разделяет тот же невероятных масштабов беспорядок, что и остальная квартира. Чанбин кашляет из-за невозможности вдохнуть полной грудью и думает, что уебёт Джисона кружкой.       Так и происходит.       Почти.       Чанбин открывает дверь в провонявшую сигаретами спальню и находит там того, кто вывел его из себя. Джисон спит, звездой развалившись на кровати. Его тело мелко вздрагивает, между бровями пролегает глубокая морщина, а дыхание сбивается. Джисону явно снится кошмар, и Чанбин решает вырвать лучшего друга из сна и устроить ад в реальности.       Ледяная вода бьёт Джисона по лицу, и мужчина с криком просыпается.       — Какого хуя? — Джисон резко подрывается, но мгновенно хватается за голову и падает обратно на подушку. Влажные волосы прилипают к лицу, обнажённая грудь покрыта мелкими каплями. Джисона пробивает дрожь. — Сука, блядь.       — Это я хочу у тебя спросить, какого хуя, Хан Джисон? — Чанбин ставит кружку от греха подальше на стол и хватает друга за грудки. Его глаза блестят от гнева. Сейчас он даже чем-то напоминает быка, грозно смотрящего на красную тряпку. — Что ты устроил?       Джисон слабо трепыхается, безуспешно пытаясь освободиться от стальной хватки своего друга.       — Отпусти меня, Бин…       В пострадавший от табачной вони нос прилетает вторая волна. Запах лютейшего перегара. Чанбин размыкает руки, и Джисон вновь оказывается головой на подушке. Мужчина отшатывается от кровати и сжимает кулаки. До побелевших костяшек пальцев. Кровь закипает, гнев разливается под кожей, словно медленный яд, но Чанбин последними усилиями воли пытается держать себя в руках, чтобы не превратить лучшего друга в кровавое месиво.       — Ты нахуярился, что ли?       — Я бы ещё выпил, — слышится тихий голос со стороны кровати.       Чанбин стискивает зубы с тихим «не смешно» и идёт к окну. Он с противным скрежетом раздвигает плотные тёмные шторы и распахивает настежь одну из створок окна, запуская холодный, но свежий зимний воздух.       Джисон накрывается одеялом с головой, принимая позу эмбриона, укутанного со всех сторон. Его всё ещё бросает в дрожь от выбранного лучшим другом способа разбудить спящего человека, а открытое окно не делает положение лучше. Голова болит и кружится, заставляя мужчину буквально выть. Одеяло приглушает звук, но факт остаётся фактом. Джисон воет от нестерпимой боли.       — Слышь, Джисон, жить надоело? — спрашивает Чанбин спустя несколько минут молчания, когда гнев наконец отступает, а мысли с «я его убью, нахуй» переключаются на «как ему помочь?».       Он оставляет окно в режиме «зимнего проветривания» и садится на кровать так, чтобы буквально не раздавить уже раздавленного друга. Он слегка откидывает одеяло, доставая голову Джисона из укрытия.       — Так вот, я повторяю для особенных, — Чанбин пристально смотрит на мужчину, который ёжится под испытующим взглядом, острым, словно опасная бритва. Одно неверное движение и без крови не обойдётся. — Тебе жить надоело?       — Нет, — практически скулит Джисон, пытаясь вновь спрятаться в уюте пухового одеяла.       Чанбин открывает рот в изумлении. Зная Джисона, ответ должен был быть «да» или «а что если и так?», но никак не «нет».       — Жить не надоело, потому что я не живу, я — существую.       Вот теперь Чанбин узнаёт своего лучшего друга.       — Сколько ты вчера выпил, существоватор?       — Бля, Бин, я не помню. Честно. Пять или семь бутылок вина, наверное, — Джисон со стоном ложится на спину и закрывает глаза руками. Его кадык слегка дёргается, а грудь рвано вздымается. Весь внешний вид Джисона отчётливо даёт понять, что мужчина находится на грани. — Я больше так не могу.       — Можешь, — словно отрезает Чанбин. Ему больно смотреть на то, во что превратился его друг. Он встаёт с кровати и идёт к шкафу, из которого достаёт чистую футболку, штаны и боксёры. Одежда неумолимо летит в Джисона. Нижнее бельё меланхолично падает на голову. — Сейчас ты идёшь в душ, а я пока сварю тебе кофе и уберу хотя бы осколки.       Джисон отнимает руки от лица и с вызовом смотрит на друга.       — Не переживай, я заставлю тебя сожрать содержимое пепельницы, если ты сейчас же не поднимешь свой тощий зад и не побежишь кабанчиком в ванную, — Чанбин саркастично улыбается, указывая пальцем на забитую окурками до отказа пепельницу. По его лицу видно, что Чанбин не шутит. Джисон это точно знает.       — Не переживу, — выплёвывает Джисон, собирая одежду с кровати.       — Вот именно, не переживёшь, так что пиздуйте, мистер, пиздуйте, — Чанбин скрещивает руки на груди, из-за чего мышцы на его руках, которые не в силах скрыть даже утеплённая клетчатая рубашка, кажутся ещё больше. Чанбин ходит в зал и на бокс несколько раз в неделю, чтобы «выпускать пар». Полезно для тела и души.       — Перекачанный свин, — бубнит себе под нос, неохотно поднимаясь с кровати, и плетётся в ванную, едва не запнувшись о собственные ноги.       — Я всё слышал, — Чанбин нагоняет друга и лёгким подсрачником направляет друга в нужном направлении. — Попизди ещё.       Он закрывает дверь за постанывающим и потирающим пострадавший зад Джисоном и идёт на кухню, думая, что ему делать со всем этим пиздецом по имени Хан Джисон.