Gloria Victoribus

«Я когда-то сказала дяде Джолиону, что любовь длится вечно. Увы, это не так. Только отвращение вечно» Джон Голсуорси, «Сага о Форсайтах»

4 августа 1994 года

Франкфурт-на-Майне, Германия

      Сегодня стемнело еще на несколько мгновений позже, чем вчера, напоминая о неизбежно приближающейся осени. Лето уходило быстро и безвозвратно так же, как и уже начавшие падать с деревьев чуть тронутые рыжими красками листья, и так же, как уходило лето пятнадцать лет назад. Яркие глаза под сведенными бровями не отрываясь следили за минутной стрелкой часов на прикроватной тумбочке. Мирабель, глубоко погрузившись в свои мысли, вздрогнула в абсолютной тишине спальни, возвращаясь в реальность от звука с улицы через открытое окно. Громко хлопнула автомобильная дверь. Мертен, пробывший весь день Бог знает где и Бог знает с кем, вернулся ровно без пятнадцати девять.       К горлу подступила тошнота, а рука инстинктивно потянулась к ящику с нижним бельем, где она спрятала пачку сигарет от самой себя. По паркету коридора второго этажа послышались его шаги. Переживая очередной этап отвращения к мужу, которые у нее чередовались с периодами абсолютного безразличия, Мирабель пыталась бросить курить, завидев его влияние в приобретении у себя этой привычки. Ее пальцы дернули ящик вперед и с удовлетворением коснулись зажигалки.       — Помнится, ты хотела бросить.       Его голос сочился самодовольным сарказмом, был пропитан им насквозь. Освещенный тусклым спальным светом, он остановился на пороге в ожидании ее реакции. Не желая доставлять ему такого простого удовольствия, Мирабель удовлетворенно затянулась и невесело усмехнулась, облокачиваясь на туалетный столик. За пятнадцать юбилейных лет брака она так и не смогла привыкнуть к ему манере общения, но сумела ее извращенно перенять.       — Мне льстит, что ты принял это во внимание, дорогой.       Мертен собирался ответить ей не менее убийственной репликой, но споткнулся о собственные слова и ее едва прикрытые черным пеньюаром ноги. Переведя дыхание, спертое малиново-розовым дымом ее тонких сигарет, он ослабил галстук. Разумеется, супруга уже была осведомлена, где и с кем он провел последние три часа, потому была готова обезоружить его с порога. Однако будь этот мужчина предсказуемым, он не был бы собой, а потому он лишь снисходительно улыбнулся, коснулся губами кончиков пальцев ее левой руки с обручальным кольцом в знак приветствия и сел в кресло у окна.       Небрежно подобрав уже потерявшие форму утренней укладки волосы под заколку, Мирабель выдохнула.       — И тебя с годовщиной, дорогая.       Легко поведя кистью, он подтолкнул к ней по подоконнику ювелирную коробочку с алой бархатной лентой. За пятнадцать лет брака у госпожи Ротман успела образоваться внушительная коллекция украшений, которыми он то ли выписывал индульгенцию себе за связи на стороне, то ли давал свободу ей в отношениях вне супружеской спальни. Невольно окинув ее пустым взглядом, он сухо про себя отметил, что для своих тридцати трех и двоих детей она выглядит, пожалуй, слишком хорошо. Мирабель, словно почувствовав ход его мыслей, холодно улыбнулась одними уголками губ и поймала выпавшую из-под захвата заколки темную прядь, заправляя ее за ухо. Пепел падал прямо на ковровое покрытие.       — На следующей неделе Вейдены устраивают благотворительный обед, как раз будет повод надеть новые серьги и кольцо, — прагматично рассуждая, Мертен повел бровью. — Надеюсь, у тебя нет планов на четверг.       — У меня нет планов, которые нельзя было бы перенести или отменить, пока не начались занятия.       О да, занятия. С усмешкой он признал собственную ошибку — и как только он мог забыть о ее желании преподавать! Жены большинства знакомых занимали свое время в отсутствие работы растратами семейного бюджета. Мирабель же претило целыми днями сидеть в четырех стенах в покорном ожидании мужа с работы, из-за чего в ее ежедневном расписании возникли лекции, экзамены и, разумеется, молодые студенты, не покидающие пределы кафедры и потоковых аудиторий. Потакая этой ее маленькой слабости и позволяя независимо и без своего участия заниматься супруге наукой, Мертен выставил в свою защиту лишь одно условие: ни он, ни она не должны были приводить в дом посторонних. Особенно в спальню — лицо счастливой супружеской жизни в глазах общественности.       Разумеется, он не с самого заключения брака испытывал в ее отношение раздражение, чтобы начать флиртовать с другими девушками не отходя от алтаря. Она была ему безразлична и занимала ход мыслей не более предмета интерьера, но, из непонятного самому себе уважения к новообретенной жене, завел первый роман лишь после второй годовщины свадьбы. Мирабель тогда, узнав об этом из газетных сплетен, казалась ему уязвленной и чертовски расстроенной, из чего он вынес четкий урок: быть осторожным с журналистами и не встречаться с любовницами в публичных местах. Возможно, она всего-навсего казалась, не могла же она в самом деле ущемиться от связей фиктивного мужа на стороне. Он никогда ее не любил и максимально прозрачно дал это понять ранее.       Как ему казалось.       Аккуратно разложив по дивану юбку своего алого платья, одной рукой она чесала старую кошку за ухом, а второй на кончиках пальцев удерживала нетронутый бокал с шампанским. На лице Мирабель, еще сохранившем очарование юности, отпечаталась глубокая скорбная грусть, которую трудно было не заметить. Родители, куда больше завороженные будущим зятем, старались по максимуму ему услужить, что было Мертену лишь на руку. Она же думала о своем безвыходном положении, продумывала возможные варианты отступления и держалась как можно дальше от шампанского, не давая и себе захмелеть и попасть на удочку его очарования.       К ее удивлению, он сам решил заставить лед первой встречи тронуться, присев на противоположную сторону дивана. Велюровая поверхность успела изрядно поистрепаться, а ее отец не давал так просто отправить его на свалку, ведь этот диван был предметом гордости герцогов Ланкастер. Аристократия в его лице могла переживать постигший их упадок, но до последнего готова была биться за предметы обихода, составляющие для них династийное богатство.       — Мирабель, в жизни вы еще прекраснее, чем вас описывал отец.       — Это высокая оценка моей внешности, мистер Ротман, — прямодушно откликнулась она, отставляя фужер на журнальный стол, — но боюсь, вы выбрали неверную тактику.       Мертен нечаянно усмехнулся, пораженный таким ответом на свой комплимент. Прежде он не встречал столь категоричных женщин: как правило, для большинства подобных слов было достаточно, чтобы вызвать у них вежливую благодарность.       — Я всего лишь хотел несколько уменьшить возникшее между нами напряжение.       — Откровенной лестью? — Мирабель наконец взглянула в его глаза, скептически приподнимая бровь. — Да бросьте. Я думала, что в жизни вы должны были быть более дипломатичны, чем вас описывал мой отец.       — Туше.       Настал ее черед ухмыляться. Чувствуя небольшое потепление в свой адрес, Мертен прищурился, будто хотел увидеть его воочию, и, будучи джентльменом, предложил ей отставленный бокал. Он хотел заключения этого брака не больше нее, несмотря на перспективу унаследовать английский титул — впрочем, титул был единственным, что составляло для него выгоду в это союзе, — потому хотел сделать ей конфиденциальное деловое предложение вне рамок брачного договора. И надеялся, что она согласится.       — Мирабель, — зная из психологии, что добиться расположения человека можно как можно чаще называя его по имени, он откровенно этим пользовался в адрес будущей жены, — предлагаю выпить за долгожданную встречу и перейти наконец на менее формальный тон. Мне будет приятно, если ты сможешь называть меня по имени.       — Как будет угодно, Мертен.       Фамильный английский хрусталь тонко зазвенел, стоило бокалам столкнуться. Она коснулась губами края фужера, сделав вид, что пьет, но на самом деле не сделала ни глотка. Это не ускользнуло от изучающего взгляда карих глаз. Двумя пальцами свободной руки он потер переносицу столь изящно, что Мирабель невольно повторила этот жест.       — Должна признаться, что я не хочу за тебя замуж.       — Это не новость и не секрет, я аналогично не горю желанием на тебе жениться, Мирабель, — отставив шампанское в сторону, он скрестил руки замком и уложил их поверх своих колен. — Однако если чего-то невозможно избежать, то с этим остается смириться и попробовать найти обходной путь, почему у меня есть к тебе так называемое деловое предложение. Статус женатого человека может открыть мне прежде недоступные двери и придать веса в глазах общественности. Ты в этом браке вольна заниматься чем угодно и как угодно, в твоем распоряжении будет Франкфурт и мой банковский счет.       Заметив, что она колеблется в принятии решения, он поспешил добавить весомый аргумент для любой влюбленной восемнадцатилетней девушки:       — А любовь может существовать вне брака и без брака.       — Я согласна.       Воодушевленная, она позволила себе сделать первый глоток шампанского за прошедший вечер и даже не стала показательно кривить лицо, стоило Мертену в знак признательности поцеловать тыльную сторону ее ладони. Контракт оказалось подписать гораздо проще, чем он воображал себе ранее, стоило лишь добавить определенную и так нужную Мирабель оговорку.       Ей хотелось стать с мужем друзьями, близкими друг для друга людьми, раз уж этот союз был неминуем, но пятнадцать лет брака показали и доказали, что нейтральные отношения соседей — лучшее, на что были способны они вдвоем. Когда по его велению она лишилась родителей и человека, которого, как ей думалось, любила, Мирабель поняла, что в крышку ее гроба вбит последний гвоздь и что начать сопротивляться власти Мертена, пытаться оспорить его абсолютное превосходство для нее будет смерти подобно. С его равнодушием в отношении себя она смирилась далеко не сразу, но достаточно скоро к ней пришла мысль, что можно пользоваться этим отсутствием чувств в свою пользу.       Белое золото и бриллианты на браслетах не могли заполнить собой пустоту в ее сердце, однако успешно скрывали за собой пустоту в их браке.       — Есть новости от Ториана?       — Твой сын просил передать, что не хочет нас сегодня видеть, — голос Мертена из закрытой двери их ванной звучал глухо, — и что мы сами знаем дорогу туда, куда можем катиться со всеми своими джазовыми импровизациями.       Задумавшись, она через дверь слушала, как по ту сторону двери в ванну из искусственного мрамора льется горячая вода. Их сыну Виктору осенью должно было исполниться только четырнадцать лет, если ее не подводила память, но демонстрировать всю прелесть подросткового периода, о котором твердили психологи, он начал существенно раньше. Мертен со своим отцом, Колманом Ротманом, считали, что он должен обладать превосходными манерами, умением вести себя в обществе заявлять о своем происхождении одним жестом, почему требовали от мальчика заниматься танцами, учить языки и профессионально пускать пыль в глаза. Виктор же считал, что сам знает, как ему стоит прожить эту жизнь, не оглядываясь на бремя единственного сына Мертена, потому после двух уроков джаза предпочел танцам гитару и общение с друзьями. И он не стеснялся заявлять о своих желаниях открыто и прямолинейно, что выводило отца еще больше.       Последнюю неделю он отказывался возвращаться домой, проводя время со своим другом Лотаром и подругой Сашей: родители девушки оставили в ее распоряжении на период летних каникул загородный дом их семьи.       На правах матери Мирабель могла бы сделать ему замечание, но скрепя сердце она признавала, что никогда не занималась воспитанием сына должным образом, если так можно охарактеризовать полное отсутствие материнского участие в жизни Виктора, чтобы теперь требовать от него невозможного — уважения к родителям. Он прекрасно сосуществовал с ними в одном большом белом доме, однако на самом деле по-настоящему жил в своем собственном мире по ведомым лишь ему порядкам, куда из членов семьи допускалась разве что младшая сестра. Мирабель не хотела признавать ужасную правду, что Анналис, с которой у нее самой были еще более натянутые отношения, была единственным человеком, с чьи мнением Виктор мог бы считаться. Страшно сказать, она будто вовсе завидовала дочери, сумевшей добиться расположения и отца, и сына — того, на что Мирабель потратила долгие годы, но так и не смогла заполучить.       Вздохнув, она вытянула ноги и тряхнула головой, отгоняя назойливые мысли. Думать о детях ей нравилось еще меньше, чем об отношениях с мужем.       — Ты не звонил сегодня отцу в Берлин? От Анны давно ничего не слышно.       Мертен усмехнулся, зная, что она этого не увидит, и мысленно оценил способность супруги вести поистине светскую беседу. Он как никто знал, что до дочери Мирабель не было никакого дела и что она со своей прекрасной памятью на любые другие даты наверняка даже не помнит, что через четыре дня Анналис исполнялось девять лет.       Зато он об этом помнил, потому что дочь для него была более реальным ребенком, чем сын, и именно в нее он вкладывал все свои чаяния и надежды. Он лично дал ей имя своей покойной матери, Анналисы, когда взглянул в карие глаза и понял, что эта девочка без сомнений была действительно его родной дочерью, так не похожей со своими светло-русыми волосами на темноволосых и синеглазых мать и старшего брата.       — Да, она говорила, что хочет остаться у дедушки до начала учебного года, — зажав сигарету между зубами, он нахмурился и поджег ее газовой зажигалкой, придирчиво рассматривая Мирабель со спины. — Хочет отметить свой день рождения в его компании, а подарки получить уже по приезде. Если ты, разумеется, собиралась ей что-то дарить.       Воздух наполнился дымом, терпким то ли от его тяжелых сигарет, то ли от раскалившегося между ними напряжения. Мертен усмехнулся, понимая, что своим предположением попал точно в цель и она на самом деле забыла о дне рождении дочери. Он сомневался, что она едва помнит и дату рождения сына — признаться, он и сам не мог назвать точное число и месяц, «когда-то осенью», — но уточнять сейчас, когда голова требовала отдыха после рабочего дня, хотелось меньше всего. Взгляд остановился на серьге в ее правом ухе, бриллиант которой прозрачным блеском отливал в вечернем свете сквозь ее темные волосы. Смотря на полуобнаженную женщину, свою супругу, Мертен думал о дочери, находившейся за триста пятьдесят миль, о девушке, с которой провел этот вечер после работы, но никак не о Мирабель, которая была с ним здесь и сейчас.       Она пожала плечами, цепляя на лицо очередной слой непроницаемой маски.       — Не говори глупости. Конечно, я помню, когда родилась твоя дочь.       Точно в одном навыке в его жизни ее нельзя было заменить другой женщиной — в умении вести словесные баталии. Возможно, она делала это неосознанно, но иной раз так умело попадала в цель, что Мертен снимал несуществующую шляпу. И сейчас не мог не признать, как тонко в этом диалоге ей удалось царапнуть его всего одним словом.       — Надо сказать, за годы нашей супружеской жизни я нечасто делал тебе комплименты, дорогая, но разговаривать с тобой по-прежнему так же приятно, как и пятнадцать лет назад.       Закуривая вторую за вечер сигарету после длительного месячного воздержания, Мирабель оставила его без ответа. Погружаться в глубинный смысл слов мужа на сон грядущий у нее желания не было, но одно она за эти годы усвоила совершенно точно: что бы он ни говорил, всегда надо было делить на два, потому что этот человек мог извлечь выгоду даже в самом невыгодном положении.

***

Август, 1997 год

Эдинбург, Шотландия

      От аэропорта до пункта назначения предстоял недолгий путь всего в двадцать миль и полчаса езды, но утомленная полетом на самолете и ожиданием рейса Анналис успела задремать и за столь короткий срок. В открытое окно такси заглядывали невероятной красоты горные виды Шотландии, сейчас, в одиннадцатом часу вечера, укрытые пеленой звездного неба. Оценить все величие, все великолепие окружающей Эдинбург природы она вряд ли бы смогла, потому великодушно оставила созерцание своему старшему брату Виктору, устроив голову на его коленях в идеально выглаженных льняных брюках.       — Анна, осторожнее.       На его недовольный голос она приподнялась и показательно провела рукой по помятой штанине, стряхивая с нее свои светлые волосы.       — Мы почти приехали, ты мог бы и потерпеть до конца пути.       В ответ Виктор лишь закатил глаза, возвращая взгляд к окну. Вопреки производимому своим будто бы вечно недовольным лицом впечатлению его отношение к сестре было теплым, и она прекрасно знала, что эта теплота скрывается за высокомерной маской. Брат с детства был рядом в самые мрачные моменты для Анналис и оказывал необходимую поддержку, правда, весьма своеобразными способами.       Она отчетливо помнила свои три года и разразившийся в феврале 1989 снегопад, когда в темноте огромной спальни кошмары окружали со всех сторон. Анналис не могла вспомнить, когда начала бояться змей, но именно змеиные глаза, как казалось шальному детскому воображению, виделись ей в собственной постели. И именно Виктор слышал ее мольбы шепотом в большом доме, чувствовал сквозь стены ее непролитые слезы, приходя на помощь и обнимая сестру ледяными руками. Ему самому только исполнилось восемь, он не обладал эмпатией, а в силу особенностей воспитания не знал, как люди должны проявлять сочувствие, но догадывался, что ей становится легче, когда он рядом. С братом кошмары Анналис отступали: змеи боялись его присутствия и с шипением удалялись назад, в свою темноту, стоило детям провести вместе очередную ночь.       В сквозившем в окно воздухе можно было почувствовать пропитавший шотландские улицы запах верескового меда, словно раздирающего ноздри и умоляющего просить еще. Местные говорили, что это растение было единственным, которое поддалось на уговоры Бога и стало расти на открытых склонах, продуваемых холодными ветрами.       — Ты случайно не ошибся с адресом?       — У тебя есть сомнения, моя прелесть?       Сомнения прелести были написаны на лице. Привыкшая к гордо возвышавшемуся над остальными домами белоснежному фасаду в несколько этажей во Франкфурте, она со скептицизмом рассматривала коттедж, пока водитель помогал разгружать брату вещи. Облицованный графитовым кирпичом дом казался мрачным и небольшим, что было несвойственно любви Мертена к просторам и помпезному размаху. Плющ, обвивавший левую стену, выглядел неухоженно и жутко, заставив Анну в очередной раз скривиться.       — Ты думаешь, мы сможем здесь жить?       Такси, негостеприимно фыркнув в напитанный вереском воздух выхлопными парами, стремительно растворилось в августовской ночи. Поднеся их чемоданы к порогу, Виктор опустил руку в карман в поисках ключа, ненамеренно игнорируя ее вопрос. В правом окне дома, как можно дальше от стены с засохшим плющом, горел свет.       — Я думаю, Анна, что все могло быть куда хуже, потому что отец мог ограничиться номером в гостинице, — его губ коснулась усмешка. — Ему можно сказать спасибо, что в ближайшее время утро точно не будет начинаться с шведского стола. Все не голый пустырь.       Не имея ничего против такой альтернативы в отличие от него, она пожала плечами и зашла внутрь, стараясь подготовить себя к худшему. Виктор принадлежал к людям, считающим, что они изрекают прописные истины, и с ним было бессмысленно спорить. В лице брата для нее воплотился настоящий родительский образ наставника, который был готов заниматься воспитанием человека в отличие от их настоящих родителей, а потому она была ему искренне благодарна за выделенное для нее особое место в его сердце. Подозревая, что он не способен на любовь, Анна была уверена, что стала для него, пожалуй, единственным человеком, кого он по-настоящему любил.       С неожиданной легкостью подхватив свои вещи, она поднялась на второй этаж, перепрыгивая через ступеньку и оставляя брата внизу в одиночестве. Виктор не мог не усмехнуться, следя за тем, как растворяются в темноте коридора пшеничные, будто изнутри наполненные светом, волосы. Длинными пальцами он теребил на ключах старый брелок с германским флагом и хотел было последовать за сестрой, но в последний момент его одернуло внезапно проснувшееся чувство долга. Виктор глубоко вздохнул. Несмотря на усталость после дороги, отсутствующую совесть и непростые отношения с матерью выполняющий обязанности совести долг совершенно некстати заявил, что он не мог просто проигнорировать Мирабель. Точно не в день их приезда.       Она устроилась на персиковой кухне, слишком миниатюрной для людей высоких стандартов и слишком светлой для тех, кто предпочитал работать в тени. В отсутствии детей и занятий в университете она ощущала себя настолько свободно и расслабленно, позволяя себе наслаждаться одиночеством, что сама не заметила, как ноги привели ее в местную библиотеку. Там Мирабель, предпочитая обыкновенно публицистику и труды философов, в поисках легкого чтения на вечер неожиданно наткнулась на сборник писем Франца Кафки и почувствовала укол в сердце: она его читала прежде, когда была многим моложе, и это был привет из той, другой жизни. Книга сама выбрала ее и захватила в свой ностальгический плен, чему женщина была только рада. Рада до момента звонка супруга, так некстати напомнившего, что дети должны приехать сегодня и что она снова забыла поздравить Анналис с днем рождения.       На самом деле Мирабель, конечно, не забывала, а не захотела об этом вспоминать.       В этом непривычном для семьи чувственном состоянии ее и обнаружил Виктор.       — Здравствуйте, госпожа Ротман.       Вздрогнув от звука голоса сына, Мирабель сменила выражение лица, словно цепляя на него холодную маску, и с привычным льдом в глазах смело встретила его взгляд. Он был прежним, как и две недели назад: та же шутовская ухмылка, завернувшая один уголок его рта кверху, а другой — книзу, тот же расстегнутый ровно на две пуговицы ворот белоснежной рубашки под льняным пиджаком. Сканирующие голубые глаза Виктора по-прежнему будто бы насмехались над собеседником сквозь выпавшие из прически на лоб пряди черных волос. Она не соскучилась ни на минуту. Сын по-прежнему её ненавидел.       — Добрый вечер, Ториан.       В ответ он усмехнулся и наградил ее снисходительным кивком.       Ни мать, ни отец никогда не называли его настоящим именем, отдавая предпочтение искаженной форме Дориана Оскара Уайльда. По истечению лет Мирабель почти не помнила человека, в честь которого дала имя сыну, но не могла избавиться от устойчивой ассоциации и отрицания: тот Виктор совершенно не имел ничего общего с сыном Мертена. Столь упорно стараясь от него откреститься, она не обратила в свое время внимание, что и Мертен не испытывает желание называть Виктора по имени, в свою очередь не признавая в нем собственного сына. Тот же либо не понимал подобный жест со стороны родителей, либо, напротив, будучи излишне сообразительным, понимал слишком много, а потому предпочитал смириться с «Торианом» в свой адрес и иногда промолчать.       — Неожиданный выбор книги на вечер, — не смотря на мать, он указал подбородком в сторону покрытого позолотой имени автора, — я всегда думал, что вы предпочитаете более серьезную литературу. Кафка удостоился вашего снисхождения?       Не зная, что ответить, и рассудив, что ему вряд ли требуется ее ответ, Мирабель перевернула сборник титульной стороной вниз и, подтянув соскользнувший с плеча серый кашемир кардигана, скрестила руки на груди. Она не обязана была перед ним оправдываться, однако возникло интуитивное желание защититься и отдалиться вопреки материнскому инстинкту. На ее молчание Виктор покачал головой, как это делал Мертен, и, убрав руки в карманы брюк, прошел к кухонным шкафам. В отвратительно-светлой тумбе у хромированной раковины кстати нашлась фарфоровая чашка с тонким золотым ободком. Прозвучал оглушающе громкий, режущий слух всплеск кипятка.       — Это неожиданный выбор и для самого Кафки, надо сказать, — Мирабель едва коснулась губами чашки с остывшим эспрессо. — «Письма к Милене» я читала первый и последний раз, когда была в твоем возрасте, Ториан, но не уверена, что ты бы оценил.       — Верно. Я не фанат эпистолярных романов.       Он добавил в черный кофе молоко, не заканчивая фразу и разбивая ее на два осколка.       — Впрочем, это нас с вами роднит, госпожа Ротман.       Мирабель не любила с ним спорить и не намерена была этого делать на предмет любовных романов, прекрасно зная, что все приведет к его короткой твердой фразе, что любви не существует. Не ей было винить Виктора в этом выводе, но изредка она винила себя в том, что внесла в его столь категоричное мнение свой посильный вклад. Однако в тот вечер спор не был начат и не мог быть закончен. Стрелка часов почти приблизилась к одиннадцати, когда со стороны лестницы на второй этаж раздался звук шагов. Послышался его любимый голос — единственный, называвший его в семье по имени.       — Виктор!       Анна замерла в дверном проеме, чтобы поправить запутавшуюся в светлых волосах золотую сережку, и за этим действием не обратила внимание, что на губах брата мелькнула тень улыбки. Взаимно не замечая Мирабель, она подошла к Виктору со спины и тонкими руками обвила его талию, сжимая ткань белой рубашки. В свои двенадцать она едва доставала ему до лопаток, но должна была вырасти позже.       Прижавшись щекой к спине брата, Анна проворно выхватила из его рук свою старую кружку, в которой он до сих пор методичными движениями размешивал добавленное молоко. Стук ложки о керамические стенки бил по ушам, словно набат, и служил предвестником кульминационных слов, как в одной из античных комедий. Мирабель молчала, вернувшись к чтению и отдалив собственных детей не задний план.       — Спасибо, я как раз хотела тебя попросить сделать кофе.       Он опередил ее желание, будто мог прочитать мысли сестры, волшебным образом запомнив, что она не могла пить неразбавленные горячие напитки. Анна постоянно обжигала себе кончик языка, а после долго жаловалась на зудящую боль. Подтянув к себе жемчужную керамическую сахарницу, стоявшую ровно по центру нового белого стола, она добавила в кружку ровно одну ложку сахара. В кухню вернулся стук мельхиора о фарфор.       Мертена не было дома ровно с восьми часов, и Мирабель не знала, где он. В их семье не было привычки оповещать о своих планах. Не отслеживая похождений, известных всему Франкфурту по заголовкам газет, все они негласно довольствовались тем, что обыкновенно он появлялся на пороге ровно без пятнадцати девять. Из них четверых Мертен один был чистокровным немцем как по происхождению, так по повадкам и характеру: он был настолько точным, что по нему можно было переводить часы, и настолько педантичным, что изменял жене по строгому расписанию.       — Не подскажешь, куда отец пропал?       Вопрос мог показаться невинным со стороны, но Анна вопреки своему возрасту слишком хорошо знала, куда надо было бить, чтобы удар словом вышел максимально болезненным. Брат в этом отношении стал для нее хорошим учителем. Мирабель с по-прежнему непроницаемым лицом и ее оставила без ответа, спешно поднимаясь, и поторопилась удалиться, подхватив с белой поверхности глянцевого стола книгу. Не Анна ее задела, столь ловко напомнившая о хрупкости их семейного фасада и словно разворошившая этим напоминанием осиное гнездо. Она давно не считала детей фактором, способным выбить ее из колеи, и не была настроена проводить этот вечер с семьей.       — И на что ты рассчитывала, моя прелесть?       От резкого голоса брата она чуть не подавилась. Бросив многозначительный взгляд в пустой дверной проем, Виктор вынес давно вертевшийся на языке приговор.       — Бесполезно, Анна. Она и сама не знает.