Gloria Victoribus

Только в смерти нашей таится окончательное освобождение

31 августа 1981 года, Салоники, Греция

       В городе стоял тот мягкий зной, который служит туристам последним оповещением о скором приближении влажного сезона. Толпы людей заполняли узкие улицы, стремясь успеть до первого дуновения осени как можно больше. С первыми дождями и исчезновением с пляжей Эгейского моря лежаков должна была начаться осенняя депрессия, которую кто-то ожидал с распахнутыми дверьми и черничным пирогом, а кто-то считал своим главным страхом, боясь печальных мыслей, стука капель дождя по стеклу и одиночества. Белые дома, высотой едва ли больше трех этажей, в белом городе, казалось, печально покачивали своими выгоревшими на солнце крышами с черепицей цвета октябрьского листопада. Они будто вторили голосам, оставшимся в их памяти со времен ушедших великих империй.        Данте, мужчина средних лет, рассматривая указатели и сверяя свои предположения по части перевода с приобретенным полтора часа назад словарем, тыльной стороной ладони вытер пот со лба и закатал рукава рубашки. Он уже успел благоразумно снять пиджак, ненужный в такую жару. Дома, в Риме, в день его отъезда шел дождь, нагоняя на душу тоску и дурманящие воспоминания. Если бы в апреле ему не пришло краткое оповещение из Шотландии, он бы до сих пор не имел понятия, какой сейчас год. Как выяснилось, все описанное далее происходило в первой половине восьмидесятых годов двадцатого века — в том самом десятилетии, когда в Советском Союзе без особого успеха прошла антиалкогольная кампания, а в пределах Великобритании обосновалась на своём посту «железная леди». На месте британцев Данте не стал бы голосовать за Тэтчер, но его преимущество было в том, что он британцем не был. Германская Демократическая Республика сумела приобрести статус высокоразвитой индустриальной страны. Как много и мало происходит за десять лет того, что постепенно вымывается из памяти.        Нужная дверь, как выяснилось спустя минут двадцать поисков, к его радости была оснащена дверным молотком. Грамотнее было бы оставить ее вовсе без украшений, чем вешать этот деревянный ужас, но о вкусах не спорят. Город буквально утопал в зелени, растущей на улицах и выглядывающей из окон, сыплющейся соцветиями с балконов и ютящейся в скверах, а он никогда не питал к ней теплых чувств. Бросив взгляд на наручные часы и решив, что в половине десятого утра все приличные люди уже должны быть вне постели, Данте трижды постучал, не получив ответа с первого раза. Неизвестно, сколько прошло времени, прежде чем дверь приоткрылась, удерживаемая с той стороны цепочкой, и тут же захлопнулась. Убедившись, что он не представляет собой ожидаемой опасности, на пороге возникла светловолосая хозяйка с не до конца проснувшимся взглядом, тут же затащившая его в дом.       — Я получила твою телеграмму, но Рику ничего не говорила. Не думала, что ты приедешь так скоро.        Не видевшись с Данте, своим деверем, почти год со дня собственной свадьбы, Нефтис и теперь не дала на себя взглянуть — вернула цепочку на место и скрылась в спальне. Временами Данте казалось, что он был единственным, кто не питал ни романтических чувств, ни скверных желаний к жене брата — то ли потому, что у него уже была особенная женщина, то ли потому, что он не любил блондинок.        Поставив на кухне повидавший не одну съемную квартиру чайник, Данте вернулся в гостиную и тут же принялся мерить ее шагами. Влажный пиджак он повесил на вешалку у двери. Не стоило ему приезжать даже с уведомлением. Комната, когда-то уютная — если судить по вязаным салфеткам на журнальном столе и полкам книжного шкафа — была заставлена наполовину собранными картонными коробками. Хозяева куда-то спешили и боялись неведанной опасности, раз переезжали так скоро и запирали дверь на три замка, хотя можно было обойтись и одним. Пока за наглухо закрытым окном с задернутыми желтыми занавесками обменивались трелями неизвестные ему птицы, он внимательно рассматривал одну из немногих прошлогодних свадебных фотографий. Новоявленная супружеская чета радостно улыбалась, а выражение его, бывшего по воле случая шафером, лица с натянутой гримасой оставляло желать лучшего. Данте скривился, возвращая рамку на место. Быть может, он и переживал, что не мог изобразить настоящей радости за Риккардо, своего младшего брата, но никому и никогда не стал бы в этом признаваться. Под гнетом жизни он давно стал упрямым, гордым и вечно, как казалось, недовольным то своим поведением, то окружающими людьми.       — Только ты мог дождаться самого неподходящего момента, чтобы напомнить о своем существовании.        На голос, знакомый с поры юности, Данте обернулся чисто машинально. За прошедшее время Риккардо, его дорогой Рикки, когда-то гордо носивший статус виконта, нисколько не изменился: все те же вечно взъерошенные каштановые волосы, лучащиеся теплотой и уютом карие глаза и нелепые очки в роговой оправе. Таким же он был и двадцать, и тридцать лет назад: время и старение обходили этих братьев десятой дорогой.       — У нас не было гостей с весны. Уже стали забывать, каково это.        Данте утвердительно кивнул и выключил газ, не до конца понимая происходящее. Когда он разливал кипяток по трем чашкам, в голову мелькнула мысль, что им вовсе не обязательно было переезжать в Грецию, на родину Нефтис. Но она быстро сменилась другой. Эти отношения с самого начала не должны были существовать, ведь их ограничивал жесткий свод правил. Однако настоящая любовь, как известно, не покоряется даже фигуре в черном балахоне. Со стороны они подходили друг другу идеально, но при этом не могли быть вместе. Судьба обладала циничным чувством юмора.        Нефтис вернулась и, оглядев обоих, тихо предложила перебраться в уютные логова гостинных кресел — там обстановка располагала к беседе гораздо лучше. Устроившись на подлокотнике мужа, словно агнец божий, на уровне его смуглых плеч, она принялась с нескрываемым любопытством рассматривать Данте, мерно постукивая ногтями по зелёной керамической поверхности кружки, словно видела его впервые.        Данте уже собирался напомнить ей о правилах приличия, как вдруг услышал ее вопрос, который невольно поставил его в неловкое положение:       — В вашем роду у кого-нибудь были темно-зеленые глаза? Рик никак не может вспомнить.        Риккардо усмехнулся, пряча лицо в ладони с золотым обручальным кольцом, а Данте удивленно приподнял брови. Нефтис опустила посуду на вязаную собственноручно салфетку и, одергивая задирающуюся блузу, словно спрашивала у мужа разрешения одним лишь взглядом. «Рано или поздно он всё равно узнает», — туманно ответил он про себя, и Нефтис с улыбкой протянула Данте левую руку, приглашая идти за собой.       Мало кто из хозяек согласился бы вести постороннего в свою спальню, где обычно сосредоточена основная часть беспорядка. Она, слегка смутившись, поспешила набросить на незаправленную кровать покрывало сочного земляничного цвета и машинально стряхнула с подоконника пыль с бегонии. Стены, выкрашенные белой краской, неминуемо напомнили бы о стерильной чистоте больниц, если бы взгляд Данте не упал на подножие кровати, где среди деревянных прутьев высотой с полтора метра сладко спал ребенок. Над выступающими щеками дрожали длинные, выбеленные ресницы, а голова, которая легко помещалась в ладони взрослого, была покрыта тонким, почти невидимым слоем светлых волос, таких же, как у Нефтис.       Едва слышное, успокаивающее дыхание прервалось на мгновение, когда Нефтис подошла к кроватке, подоткнула дочери одеяло и бережно поцеловала ее в лоб. Ведь совсем недавно у нее самой был день рождения, если память Данте его не изменяла — а память эта порой была далеко не самой верной. Нефтис легко коснулась мягкими пальцами завитка волос над ухом, и сомнений в том, что со временем она станет одной из самых заботливых матерей, не осталось. В этой непрекращающейся тишине затаилось особое единение.       — Сколько ей?       — Двадцать девятого ей было два месяца.        Ответ Нефтис прозвучал будто бы виновато. Взгляд ее тёмных, таких же, как у мужа, глаз был прикован к неподвижным листьям измучившейся от жары герани в белом горшке на белом подоконнике.       — Рик хотел сказать тебе лично, поэтому мы до сегодняшнего дня молчали. Он умеет удивлять, не поспоришь, — она резко обернулась так, что от неожиданности у обычного человека могло бы перехватить дыхание. Все ее лицо горело ярким пламенем, счастливым теплом, к которому хотелось прикасаться снова и снова. — Мы собирались крестить ее в октябре, чтобы было не слишком поздно.        Она не произнесла главную фразу — то ли потому, что не хотела терять призрачную надежду, то ли потому, что не знала о поджидавшей ее судьбе. Они с Риккардо вели кочевой образ жизни, имея на душе теперь не только преследуемый союз, но и необычную зеленоглазую дочь, чье рождение обрекало их на верную смерть. Данте мог и не узнать, что за время разлуки успел стать дядей.       — У нашей матери были зеленые глаза, Нефтис, — наткнувшись в ответ на недоумевающую паузу, он поспешил уточнить смысл собственной фразы. — Ты спрашивала.       — Одной загадкой меньше, стало быть. Жаль, что мне не удалось познакомиться с синьорой Филанджиери.       — Сожаление явно не входило в число её добродетелей при жизни, поверь, но ты можешь выразить его особым способом. Знаешь, у итальянцев есть давняя традиция — первую дочь называть именем бабушки по отцовской линии.       — И как звали вашу мать?       — Элизабетта.        Лица Нефтис коснулась светлая тень улыбки.       — Элизабет Филанджиери. Мне нравится, как это звучит. И, пожалуй, наша дочь достойна носить это имя.        Данте не мог не улыбнуться, вспоминая женщину, чье величие в его глазах было неоспоримым. Дать это имя собственной дочери, родившейся в апреле, ему было не дано.        И почему лучшие из людей бывают либо слишком доверчивыми и глупыми, либо собственными руками роют себе могилу? Риккардо и Нефтис были счастливы, как в шалаше, нелепо стоящем посреди рая, и влюблены друг в друга, как подростки. Они души не чаяли в своём ребенке, совсем недавно появившемся на свет, и могли бы стать замечательными родителями, но судьба и своды законов распорядились иным образом.        С сердцем, тяжесть на котором только прибавилась от состоявшегося обмена скудными репликами, Данте решил оставить Нефтис наедине с дочерью и поговорить с Риккардо. Ему безумно не хотелось признаваться себе, что тот был последним, что у него осталось от прежней жизни, что едва можно было назвать человеческой. Куртизанки, итальянки, вся женская половина человечества со временем вызывала иной род привязанности, но она не могла стоять в одном ряду с кровными узами, как бы не хотелось себя убедить, что женщины помогают забыть и отчий дом, и свою сущность.       — Надеюсь, ты понимаешь, чем это все закончится, Дева Мария, и не кормишь свою очаровательную супругу, — взгляд черных, жестоких глаз медленно изучил портрет Нефтис на ближайшей стене, — пустыми обещаниями. И она того не стоит, и история стара, как мир.        Риккардо услужливо обернулся на звук его голоса, отворачиваясь от окна и возвращая на место лимонную занавеску. Присутствие рядом Нефтис будто бы освещало его лицо, вселяя в него жизнь, дарило ощущение истинного счастья. В ее отсутствие стали видны лиловые круги под покрасневшими от бессонных ночей глазами, проявилась странная бледность, и руки, что было ему несвойственно еще со времен их детства, зашлись нервной дрожью. Взлохматив на затылке отросшие волосы, он снял злополучные очки, укладывая их поверх неизвестных, купленных на одном из вокзалов книг, и быстрым, словно отчаянным жестом подозвал Данте к себе.       — Она была так счастлива, когда родилась дочь. Нефтис в буквальном смысле светится, когда ее видит.        Риккардо, моргнув, отрешённо взглянул в пустоту и отрицательно дернул головой. Дева Мария, и этот параноик, боявшийся признаться жене в тщетности всех ожиданий, был его братом, успешно миновавшим две мировых войны? Неужели и сам Данте так сильно изменился за прошедшие годы?       — Не мне ей признаваться, что выхода из гроба, в который мы сами себя загнали, нет и никогда не появится, Данте.        Ибо она и гробы для него были несовместимыми понятиями. Ради нее стоило умереть, но дать Нефтис самой перестать существовать было выше его сил. Легко было ее успокаивать, когда они поженились, однако ободряющие разговоры и спокойный уют обывательского мира канули в лету, когда родилась дочь, и все стало в степень очевиднее некуда. Они пошли на фактическое преступление, пожелав жить, как все нормальные люди, и теперь скрывались от неизвестного никому рока, перебираясь из города в город с увеличивающейся скоростью и лишь оттягивая неизбежный момент.       — Все будет хорошо.       — Когда это говоришь ты, осознание, что конец этой истории придуман и написан заранее, становится еще более ощутимым, — ухмыльнулся Риккардо, возвращая на переносицу уже наизусть знавшую это место роговую оправу. Следом за очками он надел на лицо ободряющую улыбку. — Так и будет, так и всегда бывает. Напиши, как доберешься до столицы.        Данте кивнул, пожав поданную руку, и подхватил дожидавшийся на вешалке пиджак, в кармане которого так и осталась телеграмма с небрежно написанным адресом. Не было смысла прощаться с Нефтис, давным-давно позабывшей об остывшем чае в своей любимой кружке цвета спелого зелёного яблока, и рушить ее последние надежды. Приняв правильное решение, Данте оказался под палящим солнцем, захлопнув за собой дверь, что стоила таких долгих поисков, и, стараясь ни разу не оборачиваться, поспешил перейти улицу. Риккардо, сделавший вид, что поверил фальшиво оптимистичным словам, уже выдал свои истинные намерения: он не назвал брату их новый адрес.       Он напишет, обязательно напишет, и тут же сожжет свое письмо, так как будет уже слишком поздно. Данте не знал, что больше не увидит Риккардо и Нефтис: тринадцатого сентября Элизабет лишилась обоих родителей. В последний день урожайного лета 1981 года до их гибели оставались считанные дни.