Gloria Victoribus

            «Разумеется, семейная жизнь только привычка, скверная привычка. Но ведь даже с самыми дурными привычками трудно бывает расстаться» Оскар Уайльд, «Портрет Дориана Грея»

Декабрь 1983 года Франкфурт-на-Майне, Федеративная Республика Германии

       До Рождества было еще целых две недели, а в городских окнах уже переливались рождественские огни. В ожидании праздника со списками подарков по улицам передвигались люди, спеша успеть как можно больше. Еще с конца октября, сразу после Хэллоуина, который окончательно обоснуется в стране лишь через десять лет, в больших магазинах и маленьких ларьках стали появляться подарочные товары, а по всей Западной Германии открывались базары, посвященные самому главному католическому празднику.        На высоком холме элитного квартала бизнес-гиганта Франкфурта перед недавно отстроенным особняком затормозил холодно-белый Mercedes-Benz S-Class 380 SEC AT — последняя гордость своего владельца, коллекционера автомобилей. Оставив машину у гаражной двери, высокий мужчина в теплом платиновом шарфе, скрывающем трехдневную щетину на подбородке, и расстегнутом пальто направился в дом, на ходу доставая успевшей замерзнуть рукой из глубокого кармана ключи.        В прихожую вместе с ним ворвался стремительный порыв ветра. Взглянув в зеркало, Мертен Ротман недовольно вздохнул и снял верхнюю одежду, машинально пригладив ладонью темные с едва заметной проседью волосы. Он до последнего рассчитывал оттянуть момент фамильной седины и не думал, что серебристые волосы настигнут его в тридцать четыре года.       — Мертен, ты задерживаешься четвертый день подряд, — он вздрогнул, услышав прохладный голос молодой фрау Ротман, скрестившей на груди руки и уставившейся на него внимательным взглядом. — Очевидно, твой рабочий день заканчивается только тогда, когда Розенберг решит, что все обсуждено.       — Мирабель, ты ошибаешься, — сказал Мертен, из вежливости касаясь щеки супруги своей щекой, и прошел в гостиную, — если полагаешь, что ему настолько просто закрыть рот.        Отделанная в темных тонах комната с высокими потолками не просто говорила, а всеми деталями богатого интерьера кричала об обеспеченности своих хозяев. Уложенный французской елочкой новый паркет цвета молочного шоколада пока не успел начать скрипеть и позволял передвигаться бесшумно. На стенах среди гипсовой лепнины как дань приближающемуся Рождеству висели гирлянды, источающие слабый белый свет. Между окном и камином стояло высокое еловое дерево, традиционно украшенное настоящими свечами.        Рядом с праздничной елью, обложившись детскими книгами с картинками и большими буквами, сидел темноволосый мальчик, который поспешил подняться на ноги, услышав голос вернувшегося отца. В надежде на внимание он потянулся навстречу Мертену, не понимая и не принимая его безразличия. Наградив сына прохладным взглядом, тот прошел мимо, направляясь к одному из двух темно-оливковых диванов.        Недовольная столь ранним возвращением мужа, Мирабель вернулась к кожаной черной кушетке у камина и «Диалогам» Платона, сняла туфли и поджала под себя замерзшие ноги. В недоумении мальчик нахмурил брови, переводя мрачный взгляд с отца на мать и обратно. Под прицелом его синих глаз, таких же, как у нее самой, Мирабель лишь развела руками, лишенными материнского инстинкта, то ли потому, что обустраивать домашний очаг было не в ее компетенции, то ли потому, что налаживание внутрисемейных отношений не входило в сферу ее интересов.        Словно поняв, что добиваться родительского расположения бессмысленно, трехлетний Виктор Ротман устало вздохнул, молча выбрал из изобилия книг наиболее интересную и поспешил ретироваться в собственную комнату. Он был чересчур умным мальчиком для своего небольшого возраста и компании, где огонь в камине не мог растопить лед напряжения, предпочитал компанию самого себя — человека, чью любовь не надо было заслуживать.       — Поздравляю, господин Ротман, вы только что удостоились обиды собственного сына, — с ухмылкой на губах бросила Мирабель в сторону Мертена, которому ее саркастичное замечание, как показалось, было абсолютно безразлично. — Надо сказать, небезосновательно. Мальчик прождал тебя целый день.       Наградив ее многозначительным взглядом, в котором успел смешаться коктейль из усталости и презрения, он со вздохом поднялся к встроенному в стену потайному бару. Послышался шорох переворачиваемых длинными пальцами страниц. Мертена устраивала способность своей супруги не говорить лишнего при посторонних, но выводило из себя ее же умение говорить неправильные вещи в неподходящее время. Сказывалась очевидная разница в менталитете и поколении: Мирабель было всего двадцать два года, он бы и не подумал тогда, будучи в ее возрасте, что способен создать семью. Его интересовали другие вещи, в список которых явно не входило увлечение Платоном и чопорными англичанками, как бы привлекательны те ни были, а на фоне знатно поредевших благодаря инквизиции рядов красивых немецких женщин Мирабель действительно была предметом зависти его приятелей и подчиненных.       — Дорогая, мне тяжело одновременно смотреть на твои голые ноги и врать, поэтому буду честен. Я не торопился.       — Да, я в курсе.       Откровение породило откровение, ведь она до последнего лелеяла надежду, что Мертен сделает вид, что ему не все равно. Она неминуемо приходила к выводу, что слишком хорошо соображала для брака с этим человеком, напоминающим шахматную партию, у которой не было конца. Отделанный в темных тонах дом лишь усиливал это сравнение и грозил сжать ее до размеров пешки своими ежедневно давящими стенами.       Плеснув в свой любимый хрустальный бокал с тонкими стенками и утолщенным дном что-то из барных закромов, он приблизился и облокотился на кушетку, упираясь в ее поверхность локтями. Мирабель тут же ударил в нос отчетливый запах шнапса и крепких сигарет, заставляя задохнуться. Мужские пальцы, мигом руша тщательно выстроенную ею стену личного пространства, коснулись ее черных волос, точно таких же, какие были и у самого Мертена. И таких же, какие унаследовал их сын, от которого он упорно пытался обособиться, откреститься, найти тысячу и одну причину, что Виктор не был его сыном — очень уж тот был похож на мать. В нем будто не было и следа присущей Ротманам породы.        Сын родился в начале октября. Она прекрасно помнила ту ночь нового 1980 года, когда они вернулись в не до конца обустроенный дом по завершении шумного празднования в доме Ойгена, когда муж был особенно настойчив после полугода брака, а уровень алкоголя в его крови явно превышал допустимый предел. Она помнила его рваное дыхание, звук сломанной балки новой кровати на четырех столбиках в их спальне посреди строительного мусора и собственные пьяные слова. Она помнила, а Мертен все забыл.       Ощущая, как по телу поднимается вызывающая тошноту волна отвращения, Мирабель настойчиво отвела в сторону его пальцы в намерении вывести мужа на честный разговор. Несмотря на его высокое положение — он унаследовал семейный банковский бизнес — и воспитание в аристократической среде, с ней он никогда не вел себя на равных, чаще цедя отборный циничный сарказм, словно вовсе не воспринимал жену всерьез и видел в ее словах не больше веса, чем в статуэтке на каминной полке.       — Я заказал для тебя скромный рождественский подарок.       Она приподняла бровь, желая выглядеть удивленной и польщенной. В эту игру можно было играть вдвоем, а он слишком старательно заполнял ее шкатулку драгоценностей «скромными» серьгами из белого золота. Общество должно было видеть и понимать, что их семья не отличается от остальных, разве что дороговизной подобных подарков. Что точно представляло для Мертена в браке с ней ценность, так это то показное благополучие, которое можно было заполучить с его помощью.       — Надо придумать подарок и для Виктора, — зная, что ступает на очень тонкий словесный лед, она все же решила направить мысли мужчины в иное русло. — Жаль, что он не питает страсти к мягким игрушкам, но автомобили, кажется, привлекают его не меньше тебя, Мертен. Видимо, это наследственное.       Он возвел глаза к потолку, создавшейся паузой давая ей осознать собственную ошибку. Стакан, выдавая раздражение хозяина, громко опустился на матовое черное стекло журнального стола.       — Ториан может обойтись и без подарка на это Рождество, — пропуская каждое слово ядом сквозь зубы, наконец ответил он. — Подобную привилегию надо заслужить, для нее недостаточно просто появиться на свет.       — Недостаточно для этой привилегии или для тебя?        Стоявшие в коридоре у лестницы на второй этаж дубовые часы пробили двенадцать ударов. Стало быть, во Франкфурте наступила полночь — начался новый день, который Мирабель проведет точно так же, как и предыдущий, где под властью ее собственного нездорового эгоизма смешались университет и бесконечная саморефлексия, незаметно исключив заботу о ребенке и заботу о домашнем очаге. Со вздохом она опустила ноги в оставленные туфли и поднялась к камину, чтобы сорвать лист подошедшего к концу девятого декабря с с отрывного календаря. Взгляд синих глаз остановился на черно-белой свадебной фотографии рядом.       Ее родители сообщили о необходимости заключения договорного брака с незнакомым ей прежде немцем, суровым, высоким и взрослым по мнению восемнадцатилетней Мирабель господином Ротманом, сразу после ее выпускного бала, и первый раз будущие супруги увидели друг друга ровно за месяц до предполагаемой свадьбы. Он, которому только должно было исполниться тридцать, считал этот фиктивный союз не более чем очередным развлечением, а она, идя к алтарю в выбранном матерью свадебном платье по моде уходящих семидесятых, чувствовала, как падают к носкам немецких дорогих ботинок ее обрезанные крылья. Через неделю после брачной церемонии новоиспеченная супружеская чета Мертена и Мирабель Ротманов отправилась в Федеративную Республику Германии, на родину мужа, оставляя позади Англию, Ланкастер и ее старую жизнь. Тогда ее внутренний стержень, древо силы характера, лишь накренился, не желая признавать себя сломленным или поддавшимся.       Однако с каждым прожитым днем этот крен ощущался более явственно. Не в ее характере было признавать свое поражение, но теперь она все чаще чувствовала, что готова сдаться и согласиться, что этот мужчина добился желаемого и сломал ее.       — Брось, дорогая, не требуй невозможного.       Одним глотком он осушил в бокале остатки шнапса. Мертен махнул на нее этими словами менее осторожно, чем отмахнулся бы от назойливой мухи, оставляя на сердце очередную царапину. Таких там было уже предостаточно, но пока Мирабель находила в себе силы штопать их собственной надеждой, что однажды он будет раскаиваться.       Застывшая с фотографией в руках, она потерянно водила тонкими пальцами по своему лицу на портрете, словно желая вернуть потерянное за четыре года брака. Мужчина отодвинул тяжелую темно-синюю портьеру, приоткрыл окно, впуская в прохладную гостиную воздух уснувшего города, и закурил, подозревая, что от пепла под самым потолком могут остаться следы. Он чертовски устал биться о безответную стену и пытаться дать ей понять, что стоит переключиться на реальные вещи, которые происходили здесь и сейчас, в настоящем, а не подкармливать себя несбывшимися ожиданиями. Их разделяло всего два шага, вылившиеся в глубокую пропасть.       Погрузившись в воспоминания, Мирабель думала не о нем и не о себе, а о том человеке, которого поклялась всегда помнить и в честь которого назвала сына — и как удачно вышло, что у Ротманов была фамильная традиция давать первому ребенку имя из шести букв. Ей хотелось никогда его не забывать, но спустя годы она хмурилась, отчаянно пытаясь воскресить в памяти его низкий английский голос и совсем ранние морщинки в уголках глаз. Новая жизнь и вынужденная семья словно подавили ее воспоминания о прошлом, вытравили их образовавшимся ядом.        Моргнув, она вернулась в реальность, не без удивления обнаруживая, что муж протягивает ей наполовину выкуренную собственную сигарету, ловко удерживая ту между средним и указательным пальцами. Будучи до этого крайне категоричной в отношении его привычки и курения в доме, она подалась навстречу и неумело затянулась, впуская в легкие густой табачный дым.       Мирабель Ротман и не подозревала, что ей уже объявлен шах. До его безоговорочной победы оставались считанные дни.

***

Декабрь 1983 года Эдинбург, Шотландия

      В дом Малхолландов, женское царство, где из представителей мужского пола был лишь отец, в том году Рождество пришло рано, с первыми лучами солнца. Ее мать, ее старшая сестра и ее дочь еще спали, когда Бэйлан с почти что детским любопытством пробралась на цыпочках в гостиную, где стояла ель, скрывающая в своих широких ветвях подарочные коробки. Это был ее любимый праздник после собственного дня рождения, поэтому отказать себе в легкомысленном восторге от разбора подарков было тяжело. Однако сердце ее пропустило лишний удар, стоило обнаружиться посылке из Италии, которая отчетливо пахла воспоминаниями о ее визите и несбывшимися мечтами о жизни в теплой стране и которую Бэйлан никак не ожидала получить. Не веря своим глаза, она в третий раз пробежалась взглядом по старинной итальянской фамилии, вычленила из нее каждую букву и окончательно убедилась в отсутствии ошибки.       Заправив за ухо выпавшую из незатейливой прически темно-рыжую прядь волос, она вцепилась рукой в листок дорогой бумаги цвета шампань, украшенной по бокам фамильными вензелями. Бледные пальцы дрожали от волнения, не позволяя далеко посаженным глазам прочитать текст вложенной открытки, каллиграфически выведенный со старомодными завитушками.

«Надеюсь, Шарлотта под твоей опекой вырастет достойным человеком.

Передай ей мой скромный подарок.

С глубочайшим уважением к очаровательному читателю,

г. Д.Филанджиери»

      Отбросив открытку с выведенными такой знакомой рукой буквами в сторону, Бэйлан глубоко вздохнула и опустила лицо в подставленные ладони, одновременно страшась и желая открыть подарок для своей дочери от ее отца. Внутри оказалась фарфоровая кукла, стоившая, должно быть, целое состояние. Она удивленно моргнула. Для ребенка, которому едва ли исполнилось два с половиной года, это вряд ли можно было считать ценным подарком. Ничего не придумав лучше чем отложить это вопрос на потом, завязав открытую коробку тонкой подарочной лентой, Бэйлан убрала ее на верхнюю полку собственного видавшего лучшие времена плательного шкафа и плотно закрыла его двери. Крайне довольная собой и собственным планом, она направилась в детскую.        Путеводная звезда среди теплых после знойного дня зданий — ее развевающаяся голубая юбка в горошек. Последним пунктом их путешествия стал Вечный город, сведя все дороги под одно напоминание, что именно его идеей было отправиться в итальянское приключение после ее выпускного бала, вырвав эту любительницу платьев сороковых из объятий матери, старшей сестры и постоянной тревоги за будущее в университете. Сейчас Бэйли смеется, покупая себе на память в Венеции кофейную кружку с изображением гондольера, будто просившего вернуться в волшебную страну ещё не раз, и бесконечной воды. Во Флоренции, испачкав нос мятным сорбетом, она снова много улыбается и подставляет лицо солнцу и своему черноглазому чарующему спутнику, прекрасно зная, что Данте не только уберет сладкое пятно, но и воспользуется возможностью коснуться жарких губ. Обнимая ее в ночной мгле родного города, полностью обнаженную, освобожденную от своих широких юбок, блуз и воланов, он впервые за долгое время помимо отчаянного головокружения ощущает себя на своем месте, а ее полный удовольствия крик сливается с двадцатой минутой сороковой симфонии Моцарта. И в такие моменты Данте, совершенно ее не понимая, чувствует, как его собственный разум тоже отправляется в дальние края, игнорирует настойчивые молитвы внутреннего голоса, ведь он, итальянец, уже давно вынес себе вердикт: он окончательно и бесповоротно свихнулся, сдвинулся по фазе и сошёл с ума. Наслаждаясь остывшим июльским вечером, сидя на веранде недалеко от шума туристов у фонтана Треви, он упивается жизнью и превосходным вином в каждом глотке, будучи дома, чувствуя себя дома и со смешком хватая за хвост мысль, что они могли бы пожениться. Пожениться, чтобы наконец-то на него перестали смотреть косо, а в зелёных глазах Бэйли счастье сверкало каждый день. Только жить с ней вечно, встречая каждое утро ласковым прикосновением длинных пальцев, которые держали смычок скрипки слишком правильно, не менее прекрасно готовили и так несовершенно дергали путающиеся в серёжках рыжие волосы, Данте бы не смог, как бы ни пытался себя убедить, что им вдвоем под силу разобраться с его главным маленьким недостатком и большим проклятьем.        Когда в первую неделю сентября, стоило Бэйлан поступить на фармацевтическое направление, они вырвались на выходные на свадьбу его младшего брата на берегу соленого моря, он, услышав от Риккардо о возникших последствиях этого брака, осознал, насколько его надежды тщетны. Когда после долгой разлуки Данте увидел Бэйлан точно посередине осени в ее пустом доме, она сообщила, что находится на третьем месяце беременности, а он, разозлившись на себя за откровенную глупость, тяжелым ударом в живот снес ее с ног. Когда спустя полгода он из единственного короткого письма узнал, что стал отцом дочери, они вовсе перестали общаться.        Когда Риккардо погиб, а Данте, всегда окруженный семьей, потерявший последнее звено в цепочке родословной, остался одиноким представителем рода, дочь его заинтересовала.       Несмотря на собственную неготовность стать матерью в восемнадцать лет, Бэйлан Малхолланд души не чаяла в не по годам сообразительной крошке Шарлотте. Она чувствовала себя перед ней виноватой за желание в свое время избавиться от ребенка и все предпринятые для этого попытки и никогда бы не смогла себя оправдать и тем более простить. На фоне других двухлетних детей дочь Бэйлан казалась слабой и хрупкой: и тронуть лишний раз страшно — сломаются тонкие маленькие косточки.       Данте за его выбор она великодушно не винила, списывая его поступок на неготовность брать ответственность за чью-либо жизнь помимо своей. Когда Шарлотте, его единственной наследнице, исполнился год, он написал и предложил забрать ту к себе, в знакомый до боли Рим, на что Бэйлан ответила категоричным отказом. С того дня из Италии для дочери на все праздники приходили самые дорогие и изысканные подарки, но она оставалась непоколебима. Он писал и звонил, она же держала дистанцию, не соглашаясь на иные способы взаимодействия и не впуская Данте в их с Шарлоттой жизнь.       В памяти Бэйлан еще были живы слова старшей сестры, оброненные той за вечерним чаем и пророческим раскладом Таро, казалось, вечность назад, что ей не следует строить отношения с этим человеком. Однако никто из ее семьи так и не узнал о тайне своеобразного во всех отношениях мужчины, рожденного в Италии в середине девятнадцатого века.        Комната для Шарлотты в доме Малхолландов была спешно переоборудована из гостевой спальни, которая до её рождения использовалась семьей как склад и успела покрыться приличным слоем пыли. Правда, в силу своего небольшого возраста девочка пока чаще проводила время в спальне матери. Качнув головой, Бэйлан подошла к детской кроватке. Шарлотта уже проснулась и терпеливо изучала побеленный потолок черными, словно сама ночь, глазами, цвет которых достался ей от Данте. Крепко прижимая к себе игрушечного медвежонка, сшитого и подаренного бабушкой и прозванного Персиком, она с не свойственной детям растерянностью теребила пальчиками второй руки косу из неряшливо заплетенных в нее темных кудрявых волос.       Пожалуй, крупные кудри и слабо заметные веснушки на самом кончике бледного носа были единственным, что выдавало в ней шотландскую кровь. Во всем остальном, даже в манере сводить в непонимании над переносицей смоляные густые бровки, она была настолько копией отца, что Бэйлан каждый раз невольно вздрагивала.       — Мама!       При виде нее дочь несмело, осторожно заулыбалась, протягивая навстречу свою крошечную ладошку. Шарлотта росла довольно стеснительной и интровертивной, будто внутренне удерживая себя от проявления эмоций на людях, но с радостью демонстрировала их близким.       — С Рождеством, солнышко, — переведя дыхание, Бэйлан заставила себя улыбнуться и поверить, что проницательный взгляд дочери, всегда всматриваясь в самую суть, сейчас ничего не заподозрит. — У меня для тебя кое-что есть.       — Санта принес мне подарок?       — Да, он оставил его внизу, но я решила, что ты будешь не против открыть его здесь.       Она не умела разговаривать с детьми на их языке, поэтому общалась с дочерью как с равным себе взрослым человеком, уверяя себя, что та все понимает. Бэйлан лукавила, будучи не в состоянии позволить себе покупать дорогие игрушки, которые мог бы купить Шарлотте отец, но считала, что куда важнее не стоимость подарка, а вложенная в него духовная ценность.       Заинтересовавшись, девочка отодвинула в сторону пуховое одеяло и села, позволяя любопытству захватить себя с головой. Бэйлан протянула ей наспех завернутую в бумагу небольшую подарочную коробку, мягким движением музыкальных пальцев убрала с темных глаз кудрявую челку и опустилась рядом. Упаковку не сразу поддалась острым ногтям Шарлотты, но та, не отчаявшись, попыталась поддеть ее еще раз: не в ее характере было сдаваться с первой попытки. Стоило ей открыть коробку, как на лице появилась робкая искренняя улыбка. Внутри лежал передаваемый по наследству простой браслет из крупных деревянных колец.       — Будь счастлива, солнышко.       Одному Богу было известно, что вкладывала Бэйлан в эти короткие и не самые понятные для двухлетнего ребенка слова, а вкладывала она в них больше, чем могла бы понять сама. Ее без того израненную душу терзал страх за Шарлотту, и, подобно агрессивной дикой кошке, она была готова броситься на любого, кто посмеет ее только тронуть. Признаться, что в фундаменте клубка страхов был заложен основной — повторение дочерью ее собственной судьбы, Бэйлан не смогла бы даже себе.       В два года девочка еще не могла знать, что с течением времени утратит эту способность признаться в своих настоящих чувствах столь просто, почему сейчас нежно обняла мать, произнеся:       — Люблю тебя.       Та, закрывшись на глухой замок внутри своих мыслей, лишь кивнула.        Чувствуя боль, несчастье матери, Шарлотта упрямо нахмурила брови и, не понимая, как ей помочь, что сделать, чтобы облегчить эти страдания, уткнулась той в грудь лбом, вынуждая взбодриться. Спрятав острый нос в ее каштановых кудрях, Бэйлан беззвучно плакала, провожая в последний путь будущее, которого у нее никогда не будет, жалея себя и свои неоправданные ожидания, рухнувшие отношения, но не думая, как это могло отразиться на Шарлотте, которая стала олицетворением этих несбывшихся надежд не по своей воле.