Underneath The Mistletoe

24 декабря. Япония, Киото. 23:30. Япония в это время года напоминала старинную гравюру, написанную тушью на хрупкой рисовой бумаге. Киото замер под тяжёлым покровом зимы: островерхие крыши пагод, припорошенные снежной пудрой, казались застывшими волнами серого моря, а над ними, в бездонном бархате ночи, замерла холодная лимонная луна. В небольшом додзё на окраине города, скрытом от любопытных глаз густой стеной бамбукового леса, время словно замедлило свой бег. Здесь пахло сандаловым дымом, сухими целебными травами и пронзительной, звенящей чистотой первого снега. Мужская фигура сидела в позе сэйдза на старом татами. Его спина была безупречно прямой, как лезвие его верной катаны, а дыхание — почти неслышным, сливающимся с ровным гулом покоя. Здесь, среди древних камней и шёпота святынь, он наконец научился слышать не только биение собственного сердца, но и едва уловимые вибрации самого ветра. Венера вошла в комнату бесшумно, словно сотканная из ночных теней. Её длинная юката из тяжелого тёмно-синего шелка мягко шуршала по циновкам, а во взгляде читалась та особенная, глубокая сосредоточенность, которая всегда появлялась у неё во время долгих медитаций. Она остановилась рядом, и Лео, не открывая глаз, почувствовал её присутствие — спокойное, обволакивающее теплом, словно касание солнечного луча. — Снова ищешь ответы в тишине, Леонардо? — её голос прозвучал мягко, как перезвон серебряных колокольчиков фурин на ледяном ветру. — В ней иногда проще услышать тех, кто далеко, — отозвался он, медленно размыкая веки. Его взгляд был ясным, кристально чистым, но в глубине зрачков затаилась тень щемящей тоски по шумным, пропахшим сыростью и пиццей коридорам их нью-йоркского дома. — Микеланджело и Эмоли... я чувствую их беспокойство даже за тысячи миль. Темноволосая куноичи собиралась что-то ответить, когда... Тилинь! Тилинь! Тилинь! Звук смартфона на низком деревянном столике показался в этой возвышенной атмосфере чем-то чужеродным. Лидер протянул руку и активировал экран. Прочитав эмоциональный манифест мастера нунчак, в его глазах вспыхнули знакомые искорки. — Похоже Майки решил, что дипломатия больше не работает, — он негромко хмыкнул, качая головой. — Требует немедленного возвращения под угрозой расправы, — улыбка закалённого ниндзя медленно угасла, сменившись привычной вдумчивостью. — Он переживает за Эми, она тоскует по всем. Сероглазая девушка подошла к открытой раздвижной двери, за которой в сумерках медленно кружились крупные хлопья снега. Она долго смотрела на заснеженный сад, и её лицо казалось в этот момент высеченным из драгоценного нефрита — загадочным и непроницаемым. — Он прав, — наконец произнесла она, не оборачиваясь. — В этот праздник мы должны быть вместе. Всей семьей. Без исключений. Она обернулась к своему избраннику и на её губах заиграла странная, очень светлая улыбка. — Я думаю, время пришло, Лео, — тихо добавила она. — Пора рассказать им. Думаю, они готовы узнать... то, что мы так долго скрывали. Мечник медленно поднялся, глядя на неё в упор. Между ними повисло понимание, понятное только им двоим. Он подошел к ней, бережно взял озябшие руки и кивнул, словно подтверждая её слова. — Да, хватит секретов. Это Рождество должно всё изменить. Собирайся, Вен. Мы летим домой. 24 декабря. США, Нью-Йорк. 21:50. Логово погрузилось в ту самую, удушливую тишину, которая бывает только после грандиозных скандалов. Проектор был выключен и фальшивые, изумрудно-лазурные ленты северного сияния, еще мгновение назад превращавшие бетонные своды в сказку, моментально схлопнулись, оставив после себя лишь серую, бездушную пустоту потолка. Уютный полумрак жилища сменился тусклым, техническим светом дежурных ламп, который безжалостно подчеркивал весь масштаб катастрофы: перевернутый стул, размазанное по полу пюре и осколки дорогой керамики, блестевшие в тени стола, словно слезы. Праздничный дух, который Майки бережно выстраивал по кирпичику, выветрился вместе с ароматом индейки, уступив место запаху холодного бетона и оседающей пыли. Всё то, что казалось важным — достижения в Бостоне, подпольные бои в Чикаго, гордость и амбиции — вдруг превратилось в прах. Ощущение «большой семьи» рассыпалось. Теперь в убежище были просто шесть бывших мутантов, которые стали друг другу почти чужими, разделенные не милями дорог, а невидимыми стенами из горьких слов. В комнате холериков, которая слишком долго пахла лишь сыростью и закрытыми шкафами, сейчас было неуютно. Ларота с резким хлопком расправила чистую простыню над матрасом. Звук был похож на выстрел в тиши. Рафаэль молча стоял у стены, сложив руки на груди, и его фигура казалась слишком огромной и неуклюжей для этого пространства. Он желчно наблюдал за каждым движением своей спутницы, чувствуя, как внутри всё клокочет. — Ты перегнул, Раф, — бросила она, не оборачиваясь, и с силой заправляла края ткани под матрас, вкладывая в это движение всю свою досаду. — Ты не просто с ним поспорил. Ты разрушил всё, что Майки пытался собрать по кусочкам. — О, ну конечно! — "горячая голова" резко оттолкнулся от стены, его голос сорвался на рычание. — Теперь я во всём виноват? А то, что этот кретин приехал и начал тыкать нам своей короной, это ничего? Он назвал меня мусором, Лара! Машиной для убийств! — Он защищался! — она резко выпрямилась и обернулась к нему. В руках она сжимала наволочку, и её пальцы побелели от напряжения. — Ты первым начал мерить, чьи деньги чище и чьи шрамы глубже. Зачем? Зачем ты это сделал? — Потому что это правда! — он ударил кулаком по ладони, и этот звук эхом отозвался в тесной комнате. — Пока они там кофе попивали и рассуждали о высоком, мы в Чикаго кости ломали, чтобы они жили свою лучшую жизнь! Я не позволю ему смотреть на нас как на грязь под ногтями. — Он твой брат! — Лара почти выкрикнула это, подходя к нему вплотную. Она ткнула пальцем в его широкую грудь. — Тот самый брат, которому ты в детстве вытирал сопли и чьи изобретения спасали твою задницу не один раз. Ты ведь скучал по нему весь этот год, я же видела! Извинись, пока не поздно. — Извиниться? — Раф оскалился, но в глубине его зеленых глаз мелькнуло что-то похожее на панику. — Перед ним? Перед этим заносчивым придурком? Никогда. Он получил то, что заслужил. Будучи на пределе, парень молча лег на бок, демонстративно показывая, что диалог окончен. Он застыл каменным изваянием, уткнувшись взглядом в холодную стену, и накрылся одеялом с головой, словно пытаясь отгородиться от всего мира и, прежде всего, от слов правдорубки. Однако та не легла следом, а лишь осталась сидеть на краю матраса, глядя на его напряженную, едва заметно вздрагивающую спину. Тишина в комнате стала почти осязаемой — тяжелой и горькой. Она медленно покачала головой, и её голос прозвучал чуть слышным, но леденящим душу шепотом: — Мы живем так, что завтра может не наступить. Любая миссия может стать последней. И если с кем-то из вас что-то случится... ты правда хочешь, чтобы эти слова были последними? Семья важнее твоего самолюбия. Но ты поймешь это, когда терять будет некого. Выключив ночник, в комнате воцарился мрак, разочарованная куноичи легла на самый край кровати, отвернувшись в противоположную сторону, и вскоре её дыхание стало ровным и глубоким — она провалилась в сон, оставив холерика наедине с его демонами. А он лежал, вглядываясь в серые пятна на стене. Слова про «завтра, которое не наступит» медленно превращались в воображаемые образы: пустые коридоры, беззвучие, которую больше некому нарушить своим занудным ворчанием или смехом. Совесть методично выжигала его изнутри, лишая последних капель сна. В лаборатории, ставшей временной спальней двух гениев, гудел сервер — этот ровный механический звук обычно успокаивал Донателло, даже убаюкивал, но сегодня он лишь действовал на нервы. Изобретатель стоял у стола, с силой сжимая края столешницы. Его костяшки побелели. — Это просто немыслимо, — процедил он. — Неандерталец. Застрял в своем первобытном мире и считает, что имеет право обесценивать всё, чего я добился! Ты слышала его, Тали? Я работаю двадцать часов в сутки, чтобы мы жили, а не выживали! А он называет это хламом! Напарница по уму в это время спокойно расстегивала ворот кашемировой кофты. Не перебивая, она выслушала его тираду, и лишь когда тот замолчал, тяжело дыша от возмущения, тихо произнесла: — Раф был неправ. Глубоко неправ. Его слова были жестокими и несправедливыми. Я на твоей стороне и знаю, чего тебе стоил этот год. Она подошла к нему и заставила повернуться к себе, мягко взяв за предплечья. — Но скажи мне... ты стал счастливее от того, что ответил ему тем же ядом? Ты ведь умнее, Дон. Ты всегда был тем, кто видит на несколько шагов вперед. И вместо того чтобы проявить мудрость и не вступать в этот бессмысленный конфликт, ты решил ударить его по больному в ответ. Ты ведь знал, что он взорвется. Донателло хотел что-то возразить, но Тали приложила палец к его губам. — В это Рождество Майки и Эми ждали от нас тепла, а получили двух детей в телах взрослых мужчин, которые не смогли усмирить свое эго ради семьи. Да, Раф виноват. Но и ты ничем не лучше, потому что позволил своей гордости разрушить праздник. Неужели твоя правота стоит того, чтобы мы сейчас сидели здесь как в склепе? Он отвел взгляд, чувствуя, как слова Талены медленно, но верно снимают с него защитную броню высокомерия. Гнев, который казался таким «праведным», вдруг начал отдавать горечью. — Я просто... я не мог позволить ему так говорить, — глухо отозвался он. — Иногда высшая сила — это умение промолчать, — она мягко поцеловала его в щеку. — Ложись спать. В этой войне нет победителей, только проигравшие, и один из них сейчас плачет на кухне. Кареглазая легла и вскоре затихла, а понурый ниндзя продолжал сидеть на краю кровати, глядя на свои руки. Он чувствовал себя разбитым. Просидев так полчаса, он понял, что не заснет. Накинув куртку, он бесшумно вышел из комнаты. Ему нужно было уйти туда, где холодный воздух поможет переварить эту кашу в голове. На кухне пахло остывшей индейкой и моющим средством. Единственным звуком был монотонный ритм капающей из крана воды, который больно бил по нервам. Микеланджело стоял у раковины, низко опустив голову. Свитер «Мистер Майки Клаус», в который его дама сердца вложила столько души, теперь казался ему позорным клеймом. Пятно от пюре на груди подсохло, стягивая ткань прямо над сердцем, словно напоминая о каждой злой фразе, брошенной братьями. Он механически тер одну и ту же тарелку, хотя она уже давно скрипела от чистоты. — Эмс, иди в постель, — глухо произнес он, не оборачиваясь. Голос его звучал бесцветно и надломлено. — Уже за полночь. Я сам тут... всё соберу. Мелкая стояла у стола, сжимая в руках влажную тряпку. Она видела его со спины — то, как поникли его обычно энергичные плечи, и как дрожали его пальцы. — Нет, — твердо отозвалась она, делая шаг к нему. — Я не оставлю тебя одного в этом беспорядке. Мы же команда, Майки. Помнишь? — Какая команда, Эми? — блондин наконец перестал тереть тарелку и горько усмехнулся, глядя в мутную воду раковины. — Посмотри вокруг. Все разбежались... снова. Всё, что я пытался построить, они разнесли за пять минут. Я просто... я просто хотел, чтобы в этот вечер мы были... Он замолчал, и в этот момент его плечи судорожно дернулись. Эмоли подошла вплотную и осторожно взяла его за руку, заставляя выпустить полотенце. Она увидела, как по его лицу, которое всегда светилось улыбкой, катится первая тяжелая слеза, оставляя след на щеке. Парень быстро шмыгнул носом и попытался отвернуться, отчаянно стараясь сохранить остатки маски «заводилы», но слезы уже было не остановить — они застилали глаза, блестя в тусклом свете кухонной лампы. — Эй, — прошептала младшая, бережно касаясь его плеча. — Посмотри на меня. Она взяла чистую губку, смочила её теплой водой и начала осторожно, почти невесомо, оттирать засохшее пятно с его свитера. Миллиметр за миллиметром, она очищала вышивку, которую он так берег. — Это просто еда, Майки. Она отмоется, — тихо говорила она, продолжая свою работу. — А то, что они наговорили... это просто слова. Они забудутся. Ты сделал все, что было в твоих силах. Главное, что ты не сдался. Сангвиник смотрел на её маленькие, сосредоточенные руки, и ком в горле стал почти невыносимым. Он понял, что в этот вечер его праздник не погиб окончательно. Он выжил здесь, на этой маленькой кухне, в этом тихом жесте заботы. — Спасибо, фисташка моя, — прошептал он, вытирая лицо рукавом и впервые за вечер слабо, но искренне улыбаясь сквозь слезы. — Давай соберем осколки и пойдем спать. 25 декабря. Все тот же Нью-Йорк. 00:05. На поверхности было по-настоящему холодно. Декабрьский ветер завывал между бетонных балок, принося с собой запах гари и мокрого асфальта. Донни вышел на платформу, поежившись и плотнее запахивая куртку. Он ожидал найти здесь пустоту и тишину, но вместо этого увидел знакомый силуэт. Раф сидел на самом краю, свесив ноги в пустоту технического колодца. Рядом с ним стояло несколько пустых бутылок, а в руке он сжимал наполовину полную. Он не обернулся на звук шагов — слишком хорошо знал эту походку. Просто протянул в сторону запечатанную бутылку, даже не глядя на брата. — Будешь? — хрипло спросил он. Это не было извинением в привычном смысле, но для бунтаря этот жест значил больше, чем любая тирада. Это был знак перемирия. Высокий брюнет на мгновение замешкался, глядя на протянутую руку, а затем молча подошел и взял пиво. Ледяное стекло обжигало пальцы. Он сел рядом, на безопасном расстоянии, и сделал глоток, слегка поморщившись. Горькая жидкость немного уняла дрожь в руках. — Думал, ты спишь, — наконец произнес Ди, глядя на далекие огни города. — Лара слишком громко сопит, когда злится. Уши закладывает, — буркнул Раф, и в его голосе промелькнула слабая тень привычного сарказма. Наступила долгая пауза. Они оба понимали, что нужно говорить о важном, но начинать было страшно. — Помнишь, — вдруг заговорил Дон, глядя на пену в бутылке, — как нам было по семь, я тогда во время спарринга не рассчитал траекторию и разбил любимую вазу сенсея. Но ты прикрыл меня, взял всю вину на себя. — О да, знатно я тогда от отца получил. Весь вечер в стойке простоял. — хмыкнув, он сделал глоток и на секунду замолчал, подбирая слова. — А помнишь, как мы мелкими в старых коллекторах заблудились? Я тогда решил, что самый смелый, полез в трубу и там меня завалило мусором. Придавило так, что дышать не мог. Лео с Майки убежали за отцом, а ты остался. Час просидел рядом, держал меня за руку и втирал какую-то ересь про давление грунта, чтобы я не паниковал. Хотя сам ревел от страха. Умник слабо улыбнулся, вспоминая холодную воду и липкий ужас тех минут. — Я просто не мог позволить тебе там остаться, Раф. Ты всегда был моим щитом. Я подумал… если тебя не станет, кто будет прикрывать мою спину? Рафаэль резко выдохнул, и облачко пара растворилось в воздухе. Он поставил бутылку на бетон и сцепил пальцы в замок. — Я не должен был говорить тех слов. Ты... ты не предатель. Ты единственный из нас, кто реально смог стать кем-то большим, чем мстителем в подворотне. Я, наверное, просто... — он запнулся, подбирая слова, — просто испугался, что ты теперь вырос и нам больше нет места в твоем мире. — А я не должен был называть тебя «машиной для убийств», Раф. Это было низко. Ты всю жизнь подставлял свою спину под удары, чтобы я мог спокойно ковырять свои железки. Без твоих «кулаков» в подворотнях не было бы никакого моего «светлого будущего». — Прости меня, брат, — гений вздохнул и добавил, глядя в темноту. — Я... правда повел себя как заносчивый придурок. Решил, что мой ум делает меня выше всех. — Ты тоже прости меня, — зеленоглазый медленно повернул голову и посмотрел на брата. Его взгляд больше не был колючим. — Нам обоим нужно было получить по шее от девчонок, чтобы прийти в себя. — Майки нас убьет завтра, да? — спросил Раф через минуту, после звонкого чока стекла. — Думаю теперь он нам морды точно расквасит, — Донни усмехнулся. — Заслуженно, — кивнул мастер сай, делая глоток. — Вполне заслуженно. 25 декабря. 9:00. На кухне царило утро похмелья после тяжелой ссоры. Юный повар, с темными кругами под глазами, молча наливал чай, стараясь не смотреть на пустые стулья. Его соратница сидела рядом, уткнувшись подбородком в ладони. Тишину нарушили шаги — виноватые братья вошли вместе. Они выглядели так, будто всю ночь провели в шахте: одежда в пятнах машинного масла, глаза красные, но взгляд у обоих был трезвым и решительным. — Майки, Эмс... — неловко начал темперамент, глядя на ребят. — Слушайте… мы тут это… — Мы вчера наговорили много лишнего, — негромко сказал интеллектуал, устанавливая на кухонный стол небольшое, странное на вид устройство, напоминающее старинный медный фонарь, совмещенный с современными линзами. — И вели себя как последние идиоты. Мы не можем вернуть вчерашний ужин, но мы хотим напомнить ради чего мы все здесь. Донателло нажал на сенсорную панель. С тихим, едва слышным гулом из линзы вырвался тонкий луч света. Он ударился в неровную бетонную стену напротив, и пространство кухни мгновенно преобразилось. Это не были просто слайды. Благодаря алгоритмам искусственного интеллекта, которые аналитик прописывал до самого рассвета, старые, зернистые фотографии из их детства «ожили». На стене возник маленький Раф — еще совсем ребенок, — который неуклюже, но очень бережно обнимал крошечного Майки, только что разбившего коленку. На проекции было видно, как тот едва заметно шевелит губами, что-то шепча брату, и как маленький ниндзя перестает плакать, начиная улыбаться. Изображение было объемным, с мягким свечением по краям, словно это был кадр из сна. — Я восстановил поврежденные архивы и заставил их двигаться, — тихо пояснил ученый, пока картинка сменялась. Теперь на всю стену развернулось видео: они все, еще маленькие черепашки, пытаются повторить за Сплинтером сложную стойку. Лео стоит идеально, а Раф и Донни валятся друг на друга, заливаясь беззвучным смехом, в то время как Майки на заднем плане пытается поймать пролетающую мимо муху. В этом движении было столько жизни, столько тепла и искренности, что воздух на кухне, казалось, потеплел на несколько градусов. — Смотри, Мик, — прошептала Эми, указывая на новый кадр. На стене появилось их первое совместное селфи. Тот самый день несколько лет назад, когда она только появилась в логове. На проекции балагур — еще долговязый, нескладный подросток с яркой повязкой на лбу — широко и восторженно улыбался в камеру телефона, приобнимая за плечи маленькую, испуганную девушку. — Вы... вы всю ночь это делали? — голос братца дрогнул. Он смотрел, как на стене Рафаэль из прошлого дает ему «пять» после первой успешной тренировки, и чувствовал, как комок в горле мешает дышать. — Мы просто хотели сказать... — обладатель изумрудных глаз замолчал на секунду, подбирая слова и глядя на свои ладони, — наша семья, может, и не самая идеальная. Но мы держимся друг за друга так, как никто другой. Он сделал шаг вперед и положил тяжелую, крепкую ладонь на плечо младшему, а другой рукой осторожно коснулся макушки Эмоли. — Прости, сестренка, своих непутевых братьев за то, что устроили этот бардак. И ты, Майк... Извини. Ты единственный из нас, кто вчера был настоящим мужчиной. Юная куноити слушала, и её сердце, которое еще утром было сжато от обиды, наконец оттаяло. Она резко поднялась со своего места, и в её глазах, полных любви, блеснули слезы. Она уже раскрыла руки, собираясь за обнимать своих больших, непутевых, но таких любимых братьев, как вдруг... Тяжелый, ритмичный звук шагов раздался со стороны главного входа. Тяжелые шаги эхом отражались от бетонных сводов, приближаясь к центральному залу. Вся семья — замерли у входа, сгруппировавшись в боевых стойках. Напряжение было почти осязаемым. Кулаки сжаты, взгляды сосредоточены на тоннеле, из которого вот-вот должна была появиться угроза. Из тени медленно вышел высокий силуэт. Свет дежурных ламп упал на знакомую синюю куртку и изможденное, но спокойное лицо. — Мы дома, — произнес старший, останавливаясь на границе света и тени. — Лео! — разом выдохнули братья и сестры. Боевые стойки мгновенно рассыпались, сменяясь волной облегчения и радости. Раф первым бросился вперед, готовый хлопнуть брата по плечу, Майки радостно вскрикнул, а Лара с Тали облегченно заулыбались. — Черт возьми, Лео, ну ты и напугал нас! — громила уже тянул руку, но тот не сделал шага навстречу. Он остался стоять на месте, тяжело переводя дыхание. — Извините за задержку, — тихо добавил Леонардо, и в его голосе послышались нотки невероятной нежности и усталости. — Лететь втроем оказалось сложнее, чем мы думали. Все шестеро застыли, их лица исказились от искреннего недоумения. — Втроем? — переспросил Донни, нахмурившись и быстро переводя взгляд с брюнета на темноту за его спиной. — О чем ты... И в этот момент из тени вышла Венера. Она выглядела очень бледной, её движения были медленными и осторожными. Она едва держалась на ногах, и лидер тут же подставил ей свое плечо, крепко сжав её ладонь, чтобы она не пошатнулась. Он не сводил с неё глаз, всем своим видом показывая, что теперь он — её главная опора. Старшая слабо улыбнулась притихшим братьям и сестрам, а затем медленно, дрожащими руками, приоткрыла край своей тяжелой куртки, которую прижимала к груди. В оцепенении, сковавшем зал, раздался крошечный, сонный детский вздох. Все замерли. Рафаэль, кажется, даже забыл, как дышать, его глаза округлились. Донателло застыл на месте, его оперативный ум на секунду просто отключился. Микеланджело приоткрыл рот, переводя взгляд с Вен на крошечный сверток, а Эмоли тихонько охнула, прижав ладони к щекам. Ларота поднесла руку к губам, а Талена просто стояла, широко раскрыв глаза. — Познакомьтесь, — прошептал Лео. — Ваш племянник. Холерик первым нарушил оцепенение. Он сделал шаг вперед, и его тяжелые ботинки гулко отозвались от бетона. Он перевел взгляд с пары на крошечный сверток, и его суровое лицо, которое еще минуту назад было напряжено в боевой готовности, вдруг расплылось в широкой, немного ошарашенной улыбке. — Ну, Бесстрашный... — Раф с чувством хлопнул брата по плечу так, что тот, несмотря на всю свою выправку, едва устоял на ногах. — Я смотрю, вы там в Японии время зря не теряли! Этот хлопок стал сигналом — невидимая стена шока рухнула, и зал наполнился живыми, искренними эмоциями. Весельчак буквально задохнулся от восторга. Он прижал ладони к губам, а его глаза, еще мокрые от недавних слез из-за ссоры, теперь сияли ярче рождественских огней. Он не решался подойти вплотную, боясь напугать это хрупкое чудо, и лишь переминался с ноги на ногу, не переставая улыбаться. Для него этот ребенок стал высшим оправданием всех его стараний спасти праздник. Праздник не просто был спасен — он обрел новый смысл. Мастер посоха Бо стоял неподвижно, но его прагматичный мозг, обычно занятый цифрами и логикой, на мгновение просто сдался. Он смотрел на сверток, и в его взгляде читалось благоговение перед самым сложным и совершенным механизмом во вселенной — жизнью. Он поправил очки, и за линзами блеснула влага. Сестры одновременно подались вперед, их женские сердца отозвались мгновенно. Лара мягко коснулась локтя Рафа, словно ища опору в этом захлестнувшем её океане нежности. Тали же смотрела на Венеру — она видела её усталость, её бледность и ту невероятную гордость, с которой та прижимала к себе сына. Хрупкая фигура стояла чуть впереди всех, затаив дыхание. Её детское сердце верило в чудеса больше, чем кто-либо другой в этой комнате, и сейчас чудо было реальным, теплым и дышало прямо перед ней. Она медленно протянула руку, словно хотела коснуться края одеяла, но тут же отдернула её, глядя на Лео с немым вопросом: «Это правда? Теперь нас стало больше?». Глава клана, чувствуя на плече тяжелую ладонь вспыльчивого брата, лишь молча кивнул братьям. В этом коротком жесте была вся его любовь и прощение. Он притянул любимую еще ближе к себе, и в этот момент под сводами логова, среди бетона и старых труб, воцарился долгожданный мир. В дом наконец вернулся уют, но теперь он был другим — тихим, благоговейным. Все расположились вокруг новоиспеченных родителей. Братья сидели на полу, девочки устроились на подлокотниках дивана, а Эми пристроилась на ковре прямо рядом с Майки. Малыш тихо посапывал в коконе из одеял, и в этом покое казалось, что все вчерашние беды остались в другой жизни. Обладательница доброго сердца, светясь от счастья, придвинулась ближе к парню и положила голову ему на плечо. — Майки, — прошептала она, заглядывая ему в глаза. — Спасибо тебе. Ты мой самый лучший друг. Если бы не ты, этот вечер был бы совсем скучным. Мастер нунчак замер. Эти слова, которые должны были стать комплиментом, вдруг отозвались в нем острой, колючей болью. Он вспомнил вчерашний вечер: как Раф орал на него, как Донни холодно отталкивал, как он стоял посреди разгромленного зала в своем нелепом свитере, чувствуя себя абсолютно лишним. «Лучший друг» — это было слишком мелко для той бездны, которую он перешагнул ради неё. — Да... — Микеланджело быстро моргнул, и его голос предательски дрогнул. — Извините, ребят. Мне... мне нужно отойти. Он резко поднялся и, не глядя ни на кого, быстро зашагал в сторону коридора, стараясь скрыть, как дрожат его плечи. В зале повисла тяжелая, звенящая тишина. Эми растерянно посмотрела ему вслед, а потом обернулась к остальным. — Я... я что-то не то сказала? — тихо спросила она, хлопая ресницами. Лара, которая до этого молча наблюдала за веснушчатым, вдруг резко выпрямилась. Её взгляд, устремленный на Эми, стал колючим. — Эмс, ты сейчас серьезно? — недовольная барышня слегка повысила голос, и в нем послышалось явное раздражение. — «Лучший друг»? Это всё, что ты можешь сказать человеку, который вчера в одиночку вытаскивал нас из того дерьма, в которое мы сами себя загнали? Эмоли сжалась, не ожидая такой реакции, но тут вмешалась Тали. Она качнула годовой, глядя на неё с горькой усмешкой. — Лара права, — твердо произнесла умница, глядя младшей прямо в глаза. — Ты хоть понимаешь, Эми, что ничего этого — ни ужина, ни нашей встречи, ни этого Рождества — не было, если бы не Майки? Пока эти двое, — она коротким жестом указала на понурых Рафа и Дона, — мерились эго, Майки единственный стоял до конца. Он не просто «лучший друг», Эми. Он — единственная причина, по которой мы сейчас не по разным углам мира. Наивная девчушка замерла, в её глазах отразилось искреннее недоумение. Она перевела взгляд на старших братьев. — Так это... это Майки вас всех собрал? — прошептала она. — Но я думала вы сами захотели вернуться... — Сами? — Рафаэль издал сухой, горький смешок. — Только если бы рак на горе свистнул. Но этот мелкий... он даже осмелился угрожать нам в смс, что он лично нам морды начистит, если мы не явимся. — Он хотел сохранить этот вечер для тебя, — тихо добавил Донни, не поднимая глаз. — Принял на себя весь наш гнев, но не отступил. Он оберегал твой праздник. И ради твоей улыбки он был готов пойти против нас всех Обескураженная девушка медленно поднялась с ковра. В помещении воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным дыханием младенца. В её голове, как кусочки пазла, начали складываться моменты: его суета со свитером, его дрожащие руки, когда он убирал осколки, его тихие слезы на кухне, которые он пытался скрыть. К ней пришло осознание, от которого перехватило дыхание. Он сделал это не потому, что он просто «добрый». Он пошел на это унижение, на эту борьбу с собственными братьями, потому что она была для него важнее всего на свете. И в этот момент яркая, ослепительная истина ударила ей в сердце: она любит его. Не как друга, не как напарника по играм — она любит его той самой глубокой, жертвенной любовью, которую он проявлял к ней всё это время. — Он пошел на всё это... ради меня, — прошептала она, и её голос сорвался. — А я назвала его просто другом. Какая же я дура! Она сорвалась с места и бросилась к уходящей фигуре, не замечая ничего вокруг. Поникший ниндзя чувствовал, что стены логова давят на него, схватив свою старую куртку, он уже был у самого выхода, когда тяжелая металлическая дверь гаража начала медленно открываться. Парень ощущал себя опустошенным, как перегоревшая лампочка в гирлянде. Ему казалось, что его миссия выполнена — семья в сборе, чудо произошло, а он... он просто хочет раствориться в темноте ночных тоннелей. — Майки! Стой! — голос Эми сорвался на крик, эхом ударившись о своды. Он замер, но не повернулся. — Эм, возвращайся, тут сквозняки. Я скоро… мне нужно подышать. — Нет! — она подбежала к нему и с силой схватила за руку, разворачивая к себе. — Ты никуда не уйдешь, пока не выслушаешь. Я про всё знаю. Про то, как ты выбивал это Рождество у братьев, про твои угрозы, про то, какую цену ты заплатил за то, чтобы осчастливить меня. Младший хотел что-то вставить, но она не дала ему вставить ни слова, прижав ладонь к его груди, прямо там, где под курткой был тот самый свитер. — Знаешь, я долго не понимала, — её голос задрожал, а в глазах заблестели слезы. — Я была такой глупой. Я путала это чувство с дружбой, потому что так было проще, так было безопасно. Но этой ночью на кухне… у меня внутри словно всё оборвалось. Я поняла, что ты — не просто мой лучший друг. Ты — мой мир, Майки. Твои руки согревают даже в самый сильный мороз, каждый твой фирменный анекдот заставляет мое сердце трепетать, а каждая твоя попытка сделать нас счастливыми… это и есть моя жизнь. Она сделала шаг еще ближе, заглядывая в его ошеломленные глаза. — Лео и Вен привезли малыша, и это чудо. Но для меня… мое личное рождественское чудо — это ты. Ты и есть мой подарок судьбы, о котором я даже не могла мечтать. Я люблю тебя. Больше всего на свете. Блондин смотрел на неё, и всё то напряжение, вся та боль, которую он копил эти сутки, вдруг просто испарились. Его мир, который еще минуту назад казался серым и холодным, вспыхнул миллионом огней. — Эмс… — прошептал он, и его голос сорвался от нежности. В этот момент сверху раздался отчетливый, ехидный свист. Розовощекие голубки вздрогнули и подняли головы. В паре метров, выстроившись полукругом, стояла вся семья. Раф, прислонившись к стене, скрестил руки и выразительно кивнул вверх. Прямо над головами влюбленных, на ржавой балке, сиротливо, но гордо покачивалась веточка омелы, которую Донни по просьбе Майки любезно прикрепил туда еще рано утром, когда тот еще на что-то надеялся. — Правила есть правила, братишка! — пробасил темперамент с самой доброй улыбкой, на которую был способен. — Не заставляй леди ждать, — добавил гений, поправляя очки и едва сдерживая улыбку. Лара и Тали, обнявшись, восторженно наблюдали за ними, а Лео, бережно прижимая к себе Венеру с сыном, просто смотрел на младшего брата с бесконечным теплом и гордостью. Он больше не сомневался, обхватив лицо Эми ладонями, и притянул её к себе. Сокровенный поцелуй под старой омелой в сыром тоннеле метро стал самым исцеляющим моментом за всю историю их семьи. Семья взорвалась аплодисментами и радостными криками, которые заглушили даже шум города наверху.

В это утро Майки наконец-то получил свой подарок — любовь, ради которой стоило сражаться.