a useless, tone deaf bard

      Прошло уже много времени с того момента, как желания верующих были исполнены или хотя бы услышаны Барбатосом.       Так много, что взрослые перестали даже просить.       Но маленькие дети — у них есть надежда, они смотрят снизу вверх на статуи с милыми косичками и просят бога ответить на их вопросы. — Где моя куколка? — слышит однажды Барбатос. — Барбатос, ты можешь найти м-мою куколку? — голос девочки такой милый, такой невинный, что он не удерживается и приходит к ней во сне. — Ты помнишь, где именно играла?       Он наверняка бы даже не услышал просьбу девочки, если бы находился в теле Венти, но, к счастью для неё, он поспорил с Двалином и решил, обладание силой Анемо в самой её чистой форме никак не навредит его способностям. Девочка определённо расскажет всё родителям, но те только посмеются. Чтобы исчезнувший Архонт Мондштадта да помогал дочери крестьян искать куклу? Эта история наверняка станет шуткой.       Барбатос слышит искреннюю благодарность девочки, а вслед за ней – просьбу её матери починить дверь. — Я верю, что есть в Мондштадте человек, который сможет помочь, - отвечает он ей.       На следующий день в городе гуляют слухи, что просьбы матери и дочери достигли бога, в которого так горячо верит Мондштадт. Некоторые смеются, но Барбатос, сидя вечером за выпивкой, слышит другие просьбы и понимает, что некоторые поверили. Люди кричат, иногда шепчут, но Барбатос одинаково направляет их.       Когда он Венти, в полном бардовском облачении и с двумя косичками с бирюзовым на концах, он свободен от обязанностей Анемо Архонта, но когда он Барбатос, когда татуировки Анемо покрывают его тело, он с гордостью помогает своим детям во всех их повседневных просьбах. Конечно же, жадные до власти тоже просят у него силы или богатства, но Барбатос наказывает их тем, что просто не отвечает. Он думает, что не слышать бога, с которым говорят все остальные, ужасно унизительно.       Впервые за долгое время он чувствует себя… сильным. Сила Анемо течёт по его телу, татуировки сияют как никогда ярко, и он спрашивает самого себя, когда в последний раз чувствовал такую мощь. «Ещё до конца правления сэра Лоуренса», — понимает он. — «До того, как я освободил своих детей».       Барбатос знает, что жители Мондштадта вновь начинают верить. Они смотрят на его статуи как на напоминание о том, что Барбатос не спит и гордо стоит среди них, а не как на драгоценные воспоминания о тех временах, когда он бродил по Тейвату.       «Разве же это свобода?» — спрашивает он. — «Свобода ли это, когда бог мягко подталкивает людей и ничего не требует взамен?»       Правильно ли это, поверят ли они вновь, стану ли я наконец для своих товарищей чем-то большим, чем бард без слуха?       Он не обуза, лук в его руках становится огромной силой — шесть стрел пронзают глаз стража руин с меткостью, которой нет равных, но ему всё равно немного стыдно за то, как часто он ранился (или засыпал, вусмерть пьяный), и Эфиру приходилось тащить его на себе в гостиницу. Боги не должны чувствовать себя униженно — они уже несравненно могущественны, но какая-то крошечная человеческая часть Венти желает стать ещё сильнее. Просто чтобы его гордость не страдала так, чтобы Паймон не использовала это забавное, но немного обидное прозвище, чтобы ему не приходилось бежать к дереву, словно трус, каждый раз, как получает травму. — Послушай, как ветер колышет листву. Мне нравится, как пахнет здесь воздух.       У Венти нет сердца, кровь не течёт сквозь ту форму, что он принял. Он думает, каково это — чувствовать своё сердцебиение в моменты смущения, радости или, уберегите небеса, боли. Испугался бы он этого напоминания о собственной смертности, или улыбнулся от осознания того, что он человек, такой же, как и все его друзья?

***

      Барбара вскрикивает, когда видит, в каком состоянии Святая Лира, и Венти её даже понимает. Она сильно повреждена, дерево ужасно покосилось — он бы даже осмелился сказать, что сломано — и он, как законный владелец Лиры, отчасти хочет оставить её себе, чтобы встретить последние её моменты жизни.       Но увы, Церковь Фавония пользуется большим уважением, и если он воспротивится её священнице, то лишь сильнее закрепит за собой образ проблемного барда. — О, дай её мне, — вздыхает он и протягивает руку. Барбара молчит несколько секунд, видимо, споря сама с собой: отдать драгоценный артефакт глупому барду, который его и сломал, или оставить себе?       Венти не может сдержать своего удивления, когда инструмент мягко вкладывают обратно в его объятия, и смотрит на лиру нежно, как на своего ребёнка.       Он решает скрыть повреждения простой иллюзией, чтобы у Барбары больше не осталось к нему претензий. Никогда не стоит злить целительницу, особенно если она изучает опасные земли Тейвата.       Используя все доступные ему театральные приёмы (хлёсткие порывы ветра, взлетевшие в воздух косички, засверкавшие бирюзой кончики пальцев и парение с закрытыми глазами — со стороны наверняка выглядит поразительно), он накладывает временную иллюзию на Святую Лиру дер Химмель и вручает её обратно поражённой девушке. Дерево вновь сияет золотом, а струны – бирюзой, и он улыбается, заметив, что этот цвет почти такой же, как на его косичках. Судя по сложившимся в идеальную «о» губам девушки, Венти понимает, что наверняка смог убедить её. Он принимает это как комплимент.       Он снова удивляется, когда вместо того, чтобы поскорее унести Святую Лиру подальше, Барбара выставляет её напоказ в центре пьедестала. — Ты слышал слухи о пробуждении Барбатоса, бард? — спрашивает она, и Венти неуверенно кивает. — Я оставлю Лиру здесь, на случай, если он придёт за своим старым инструментом. Просто… не кради её больше, — острый взгляд глаз Барбары мигом заставляет его передумать.       Венти с тоской тянется к лире, но замирает, когда замечает руны вокруг неё, обещающие боль и верный позор. Он рад тому, что его дети верят в возможность его возвращения, потому что это означает, что люди и за пределами церкви вновь начинают верить. Он не может вынести даже мысли о том, чтобы оставить сломанную Лиру парить над помостом, хоть она и выглядит целой, и, как только Барбара отворачивается, он проплывает прямо над рунами и с помощью магии чинит её уже по-настоящему. Лира гудит в его руках, узнав его, и Венти требуется вся сила воли, чтобы вернуть её на место. — Идём, Эфир. Нам надо к Утёсу звездолова — я должен тебе кое-что показать.       Эфир ухмыляется и, прикрыв рукой рот своей взвизгнувшей подруге, уходит из церкви так быстро, как только позволяют его гибкие ноги. Венти восхищается озорным настроем Эфира, потому что обычно сильный, умный и уважаемый искатель приключений не хочет причинять неприятности, говоря что-то о репутации, до которой Венти нет дела, и что он даже не пытается понять.

***

      Едва они выходят из церкви, как Венти слышит шаги. Похоже, что эти шпильки настолько острые, что могут пробить ему череп, и остаток человеческой души Венти вздрагивает. Женщина с длинными белыми волосами, опасно выглядящей маской и пустыми голубыми глазами переводит взгляд на него, и Венти слышит смех Электро Магов Цицин.       Он узнаёт в женщине Синьору, Восьмую Предвестницу Фатуи, и инстинкты кричат ему прятаться. Синьора щёлкает пальцами, и Венти примерзает к полу. По тому, как она смотрит на него как на простую добычу, он понимает, что ей нужно то, что даёт ему жить и дышать.       Эфира удерживают два стража руин, а Паймон отлетела прочь, закованная в лёд.       Видимо, Венти один. — Наконец-то, сам Правитель Мондштадта, мерзкая крыса, во плоти.       Синьора снисходительно хватает его за подбородок, и он не удерживается от мысли о том, что придётся тщательно отмыться от прикосновений этих паразитов.       Даже несмотря на то, что его душат, ему удаётся сказать: — Мерзкие крысы… пожирают паразитов! — он получает пощёчину, но с искренним наслаждением видит, как она хмурится. — Твоя ухмылка не выглядит уместно… украла её у своей хозяйки?       Как бы ни пытался он сломать лёд, он обречён смотреть на то, как Синьора целится рукой в его грудь, прямо туда, где должно быть его сердце.       Может, он правда просто обуза. Он не может спасти даже себя, не говоря уже о том, чтобы помочь другу. — Следи за своим языком, — говорит она, и время как будто замирает.       «Вот и всё», – думает Венти. – «Я умру здесь и сейчас, от рук никого иного, как Предвестницы Фатуи.»       Удара он так и не чувствует. Венти моргает, оборачивается и видит две большие кучи металла и заметное отсутствие светлых волос друга. Он резко поворачивается, не обращая внимания на хлестнувшие по щеке косички, и видит у своих ног свернувшегося в калачик Эфира. — Лучше уж я, чем ты, — выдавливает из себя слова Эфир. — Беги, Венти. Беги.       Венти смотрит вниз на покрытого кровью друга, видит пятна крови на его груди и закрывает глаза, чтобы не потерять контроль и не снести Эфира ветром.       Он и правда обуза.       Как же жалко осознавать, что ради Архонта пострадал смертный. Как стыдно. Венти трус, и он почти что опускает голову от этой мысли.       Он практически воочию видит, как Царица с ухмылкой сидит на своём ледяном троне, потягивая лучшее вино, которое могут предоставить её слуги Фатуи, и осматривает на свету его бирюзовый Гнозис.

***

      Венти, как и всегда, не делает того, что ему сказали.       Много воды утекло с тех пор, как он принимал форму Барбатоса, молодого юноши с крыльями и в свободной одежде, не скрывающей все его древние татуировки.       Барбатос думает, что друг, истекающий кровью на его глазах, и опасность потерять свой Гнозис — достаточное оправдание для того, чтобы раскрыться.       С криком («Я не бесполезный бард!» — кричит он, заметив это лишь мельком) лёд на его ногах ломается, словно стекло, и он с ухмылкой замечает на обычно пустом лице Синьоры проблеск удивления. Он взмывает в воздух, взмахнув крыльями, и смотрит сверху вниз на Предвестницу. — Синьора, хм? Боюсь, ты совершила большую ошибку, когда ранила моего друга, — его голос звучит резче, и нет в нём ни этой привычной игривости, ни печали, которая прорезается, когда он думает о том, как люди смотрят на него свысока. Но Барбатосу нет дела до таких низменных пустяков, как тон голоса. В конце концов, у Архонтов есть и более… важные дела. — Думаю, тебе придётся заплатить.       Синьора рычит и практически бьёт Магов Цицин, приказывая стрелять в него. Он с лёгкостью уходит от их слабой магии Электро и с отвратительной ухмылкой создаёт высокий барьер из ветра вокруг трёх оставшихся жительниц Снежной.       Ни одна из них не умеет летать, он точно это знает: полёты — это его дар, и даже в дурмане одуванчикового вина он бы не наделил им этих отбросов. — Ну, ну, успокойтесь, детишки, — журит их Барбатос, обходя по кругу. Барьер медленно сужается, и хотя Синьора яростно бьёт по нему, всё, что ей удаётся сделать — ранить свою руку. — В конце концов, я не хочу, чтобы кто-нибудь пострадал, — в его глазах вспыхивает опасная искорка, когда он переводит взгляд на них, и в один миг Фатуи превращаются в добычу. — Но как?! — кричит она. (Венти усмехается, когда её сорвавшийся голос раздаётся в голове Барбатоса). Мне сказали, что ты самый слабый, самый трусливый, что ты чуть ли не сам откажешься от своего Гно… — она обрывает саму себя, когда барьер сужается сильнее и Маги Цицин начинают кричать от боли. Он морщится, потому что знает, что в её словах нет ничего, кроме правды, но не знает, поступил бы лучше в его ситуации Моракс. — Ах, ты ранишь мои чувства, Предвестница. Боюсь, твои сведения устарели, — голос Барбатоса звенит от сдерживаемого гнева и крайнего презрения. Маги исчезают со вспышкой света, и Синьора внезапно выглядит намного более потерянной. — Теперь никто не сможет спасти тебя, — Барбатос слышит капанье, и знает, что это капает кровь из её раны.       Барбатос не испытывает угрызений совести, когда сужает барьер до того момента, что Синьора практически проходит сквозь него. По испуганному выражению её лица и тяжёлому дыханию он понимает, что она чувствует, как ветер вылетает из её лёгких. Никогда ранее он не был таким жестоким, но к Фатуи он не чувствует и капли жалости, а уж особенно — к Предвестникам. Их отказ от собственной личной жизни показывает либо их истинную преданность власти, либо то, что им всем хорошенько запудрили мозги. В любом случае, им уже не помочь, и в каком-то смысле он даже думает, что отсрочивать смерть людям, которые гордятся тем, что причиняют боль другим, слишком милосердно.       Она смотрит Барбатосу прямо в глаза и падает. Он шагает сквозь барьер, чтобы поговорить с Предвестницей, жалко свернувшейся у его ног. — Богоподобная сила никогда не сравнится с силой настоящего Архонта, — тихо шепчет он и пинает женщину.       Внезапно его крылья исчезают, а татуировки скрывают белые гольфы и зелёная рубаха. Видимо, у него закончилось время могущественного Архонта. Жаль, он хотел бы похвастаться чуть дольше.       Синьора кашляет, и, когда она лежит неподвижно, Венти даже желает ей счастливой загробной жизни, несмотря на все свои чувства к ней. — А теперь отдыхай, дитя моё, и спи, благословлённая Барбатосом.       Он опускается на колени перед изломанным телом Эфира, проверяя, нет ли больше… заметных ран, и уговаривает ветер исцелить его кровящую грудь. Последнее, о чём он успевает подумать — что он, в конце концов, может быть, и не бесполезный бард без слуха.