a useless, tone deaf bard

Почему все так на него смотрят? Точно.       Их взгляды остановлены на нём в попытке найти в нём ту его часть, которой сейчас попросту нет. Они хотят, чтобы их Архонт вернулся, но Барбатоса с ветрами, крыльями и татуировками больше нет – не более чем остатки катастрофы. — Просто Венти, — говорит он уже в который раз. — Я просто Венти. Венти, — ему кажется, что его голос скоро пропадёт из-за того, как часто он повторил эту простую фразу. Он пытается убедить их или самого себя? Если он достаточно много раз повторит его имя, станет ли оно его собственным?       Это не совсем то же самое, верно? Если что-то сломалось, целым оно уже никогда не будет. Можно перекрыть трещины в серебре, но они всё равно останутся. Можно сгладить водой отпечатки пальцев на глине, но она всё равно не останется нетронутой.       Бумажное сердце можно склеить обратно, но разрывы всё равно будут видны.       Он видит трещины в том, как Фиона указывает на него Донне, когда он проходит рядом. Он видит отпечатки в том, что Бланш пытается предложить ему яблоко.       Он видит разрывы в зеркале.* — Пожалуйста, я просто Венти, — взмаливается он, когда священница пытается затащить его в церковь, чтобы поговорить с монахинями. Отказ ей причиняет боль самой его душе, но боль будет лишь сильнее, если он встретится со своими последователями в образе Барбатоса. — Мы бы хотели просто извиниться за то, что так плохо обращались с Вами ранее! Это наша оплошность, и мы делаем всё возможное, чтобы её исправить, — Барбара кланяется ему, и Венти отшатывается в ужасе. — Пожалуйста, Лорд Барбатос. Мы должны искупить свои грехи. Святая Лира была очищена и готова вернуться к своему владельцу. — Я не понимаю, о чём ты говоришь, — выдыхает Венти, сдерживая слёзы. — Это не моя лира. Пожалуйста… оставь меня в покое.       Для Венти это слишком много. Это бесконечно хуже, чем любая грубость, с которой могли к нему относиться монахини.       Барбара никогда не поймёт, никто никогда по-настоящему не поймёт, что значит быть богом. Это звучит как мечта, верно? Быть могущественным и почитаемым.       Это кошмар, окутанный облаками и ложью, от которого в конце остаётся лишь дрожащий мираж сна. Бессмертие – это проклятье, пытка, к которой люди стремятся, пока не достигают её и слой мягкой белой лжи не спадает. Единственное временное противоядие – ходить среди смертных, проживая жизнь, чувствуя, трогая и любя, как они.       Но когда люди понимают, что они другие (когда они больше не могут притворяться), тогда плотина разрушается. Такова история Моракса и Чжунли, и такова теперь баллада о Барбатосе и Венти.       Барбара распрямляет спину, не совсем улыбаясь и не совсем сердясь. — Если таково Ваше желание, Лорд Барбатос, то я не могу отказать.       Венти сбегает, как трус. Как самая настоящая обуза.       Но никто не может сбегать вечно, верно? Судьба настигает каждого в Тейвате, и неважно, как сильно её боятся. Судьба Венти ждала давно, и он знает это.       Почему, почему, почему? Почему тогда, когда его дети наконец-то осознали, кто он, он больше всего чувствует себя человеком?       Этот стук в груди, это жжение в глазах и горле. Эта пустота в его сердце. Это всё человеческое, да? Но все только что поняли, что всё в нём полностью обратно человеку.       Почему всё такое запутанное?       Они съеживаются. Они боятся. Меня не за что бояться. Я не могу навредить вам. Я просто Венти. Просто Венти. Лучший бард во всём Мондштадте, юноша в зелёном.       Бесполезный бард без слуха.       И только им он и хочет быть.

***

— Лорд Барбатос, — здоровается Чарльз, когда колокольчик над дверью издаёт звон. — Что бы Вы хотели выпить?       Разговоры и звон стаканов таверны затихают, все глаза обращаются к Венти, стоящему в дверном проёме. Они будто проникают в саму его душу и выискивают в ней части Архонта, которого они хотят видеть.       Шёпот раздаётся в воздухе, и ветер доносит их до ушей Венти, как бы он ни пытался их прикрыть. — Это он. Он не хочет это слушать. — Он правда вернулся. Он не хочет знать. — Ты можешь в это поверить?       Он не хочет оставлять ещё больше отпечатков.       Венти тянется вверх и легонько ударяет по колокольчику, который снова звенит ещё до того, как он уйдёт. — Я Венти, Чарльз. Не знаю, с чего ты это взял.       Он слышит, как разговоры снова вспыхивают после того, как он закрывает двери, но это уже не сплетни о работе, семье и еде. Они говорят о нём. Это так громко, так громко, так мучительно громко, что он может только отвернуться и перевести внимание на что-то другое.       Венти оставляет отпечатки куда бы он не пошёл, трещины на созданном им образе. Это тоже человеческое? Люди оставляют следы на всём, к чему прикасаются. Венти делает то же самое, делает ли это его человеком? Он просто придумывает оправдания? Он знает, что никогда не сможет по-настоящему стать человеком, так зачем он пытается?       Венти пинает каменную плитку и улыбается, когда на ней остаются царапины.

***

— Венти! — вскрикивает Эфир у подножья статуи, размахивая сумкой. — Я принёс еду! Ты целый день ничего не ел!       Венти смотрит вниз на него, пытаясь разглядеть на его лице розовые шрамы от приспешников Синьоры. — Поднимайся, — кричит он вниз. — И не упади! — это было бы настоящей трагедией.       Эфир начинает взбираться по одежде статуи, не заботясь о её святости, наступая везде и всюду. Венти улыбается про себя, глядя на Нижний Мондштадт и наслаждаясь тем, что его могут найти только те, кто, глядя на его лицо, видят Венти. Никто из тех, кто ищет того, кого нет на его лице, не поднимет глаз на ладони статуи и не посмеет пойти за ним, опасаясь запятнать идола.       Голос Эфира доносится до него из-за спины, немного запыхавшийся, но такой же мягкий, каким его помнит Венти. — Я принёс тебе яблоки… я знаю, что тебе они нравятся… а ещё я принёс вино из одуванчиков и куриные шашлычки. Тебе правда стоит больше заботиться о себе. Венти.       Запах жареного мяса зажигает огонь в его желудке, и Венти без возражений берёт шашлычок, которым ему протягивает Эфир. Он немного пододвигается, чтобы Эфир сел рядом: на такие зрелища, как облака над городом, нужно смотреть не в одиночку. — Я был занят, — вздыхает Венти.       Эфир издает недовольный звук, и Венти не нужно смотреть на его лицо, чтобы понять, что он расстроен. — Люди снова тебе надоедали? Мне нужны имена.       Венти смеётся, и этот звук счастья удивляет даже его самого. — Не бей их! Это просто ненужно, — почему с Эфиром ему так спокойнее? Потому что он зовёт его Венти, а не каким-то помпезным титулом?       Потому что это Эфир? — Ну, если они тебя беспокоят, то моя обязанность как друга – заставить их заткнуться! — Эфир забирает у него пустую шпажку и запихивает в сумку, после чего протягивает ему розовое яблоко. — Нет, правда. Если дела выйдут из-под контроля, я готов на всё. — Я буду иметь в виду. — Тебе сегодня было весело? — Я, эм, — Венти замолкает, пытаясь вспомнить сегодняшний день. — Нет, не то чтобы. А что? — Дилюк устраивает небольшую вечеринку в Доле Ангела, чтобы отпраздновать безопасность Мондштадта.       Венти немного вздрагивает, вспоминая оглушительную тишину в таверне. — Я не знаю, Эфир. Возможно, ты можешь пойти без меня, Шестипалый Хосе будет рад порадовать публику.       Эфир отвечает так быстро, что становится ясно, эти слова он наверняка отрепетировал заранее. — Таверна закрыта! Будем только мы, Джин и Дилюк. Так что скажешь?       Венти достаёт из мешка ещё одно яблоко. — Я подумаю.

***

— Венти! — восклицает Эфир, когда он открывает дверь таверны. — Заходи, мы тут просто пьём!       Венти чувствует от него запах одуванчиков. Насколько же он пьян? Дилюк и Джин стоят у барной стойки, увлечённые беседой. Нет ни громких разговоров, ни звяканья, ни обволакивающей музыки. Только звуки обсуждения стратегии и Эфир, гуляющий в танце по первому этажу.       Но тишина тёплая, как солнечный свет, и мягкая, как шёлк. — Привет, Эфир. Мне обещали вечеринку? — Венти заходит в тёплую таверну, и за его спиной звенит колокольчик. — Ага, и мы уже достигли пика громкости. Только если ты, конечно, не одаришь нас песней?       Венти морщит нос. — Дай мне хотя бы для начала напиться.       Он наливает себе стакан одуванчикового вина и садится рядом с Джин. Ей требуется секунда, чтобы вообще заметить его присутствие, и он никогда в жизни не чувствовал себя таким довольным. — Привет, Венти. Надеюсь, сегодняшний вечер окажется для тебя приятным. В конце концов, мы должны поблагодарить тебя и Эфира за спасение Двалина, — Джин улыбается ему, её щёки раскраснелись от алкоголя, но Венти видит в её глазах искренность.       Он делает большой глоток вина и отвечает. — Спасибо, с такой-то компанией я в этом уверен, — это льстивые бардовские слова, и Венти кажется, что подобные им он произносил целые эпохи назад. Дело в алкоголе, или атмосфера развязала ему язык?       Джин смеётся, и Венти замечает, что Дилюк за её плечом тоже улыбается. — Ты слишком добр, это просто встреча друзей! — Когда вы все утром протрезвеете, я выставлю вам счёт, — говорит Дилюк, хмуро поглядывая из-за своего стакана с виноградным соком.       Венти ухмыляется, прекрасно осознавая, даже несмотря на алкогольный дурман, что Дилюк ничего такого не сделает. Он наливает себе ещё один бокал вина, за один раз потушив сладкий огонь внутри. — Как насчёт песни в честь Мондштадта?