Юность

На лесной опушке ближе к июльскому вечеру темнеет быстро. Очень. Появившаяся на чистом розоватом небе луна похожа на огромный фонарик, мутный, блёкло-жёлтый полудиск. Глядишь всё на неё, на неё, да так внимательно, что на слезу пробивает. Женька целует теперь Володины руки, плечи, шею, и раскрасневшийся мальчик считает, что это всё плохо, очень плохо. Однако всё-таки не отнимает от чужих губ своих тёплых пальчиков. Только ворошит блондинистые волосы. - Зачем же, Женя? Но тот молчит. Молчит настойчиво и долго, так, что даже становится неловко. В такие моменты ясно видишь нелепость своих слов. А вечерняя зорька здесь тихая-тихая. И за версту отчётливо слышен каждый вздох. Он отзывается эхом меж сосен, гуляет по ветвям, прыгает по болотным кочкам, ныряет вдруг в озеро и - затихает. И долго ещё в камышах пугливо озираются встревоженные цапли. А ведь Вова только вздохнул... Кажется ему, что это всё очень плохо. Даже хуже, чем было раньше. - Нехорошо это, Женька. Евгений поднимает на своё кучерявое чудо уставший взгляд. - Не говори, что плохо, а что хорошо, пока не попробуешь сам, - и он задыхается в Володиных поцелуях. И падает рядом, обнимает, целует нагретую последними отблесками сегодняшнего солнышка макушку. И Вова вдруг задумался. А Онегин смеётся - громко и сладко - и в Ленском появляется мысль, что это всё действительно неплохо. Раскрасневшиеся от смущения щеки, бордовые пятна поцелуев на плечах и мокрая от них же шея - это хорошо. А тот вздох даже, кажется, очень хорошо. Да, лучше всего. Женя фотографирует их, пока они лежат на сыром мху, и обещает непременно выбросить фото в сеть, когда они будут дома. И с самой чудесной улыбкой поэт отвечает, что у них соберётся огромное количество лайков. Смеются. Они оба смеются.