Юность

Сердце разрывается в непонятной тревоге; кажется, что оно пропускает всё большее число ударов, и вот-вот остановится вовсе. Светофор чудится таким большим, зловещим, могучим, и в этой гробовой уличной тишине он сверлит стоящего у пешеходника Володю единственным красным глазом. Вова боится этот агрессивный глаз. Он как будто бы говорит с ним, ругая и упрекая. Как будто готовится ударить. "И что ты смотришь на меня? Всё, что я теперь скажу, ты уже знаешь. Ты трус, ты неудачник. Всё, на что ты способен - это постоянно шугаться отца, давать редкий, безобидный отпор и давиться слезами, когда он ругается с больной матерью. Ты ничтожество!" - Я ёбанное чмо. В голове складываются тёмные бессмысленные строки, получившиеся благодаря длительному самобичеванию. Они строятся в глубокую режущую рифму, и Ленский жмурится от остроты скованного собой же лезвия. Злобный светофорный глаз слепнет. Становится зелёным, едва сместившись вниз. Шаг вперёд. Два шага. Он стоит посреди дороги и поднимает к небу умоляющий взгляд. Люди обходят его, беспрестанно толкаясь и шикая. - Я просто устал. Мягко кружится над покрытыми шапками головами снег. Только Володина голова без шапки, и неприятной дрожью колотит тело. Всё в его привычном всем образе - идиотская фальшь. Всё. Из уха выпал наушник. Он - не работает, телефон - сел две недели назад. Вова пользуется этими вещами только чтобы его никто не трогал. Чтобы все обходили стороной. Чтоб ни о чём не спрашивали. Добрый зелёный глаз светофора мигает, расплывается, маячит где-то впереди; Ленский с глухим вскриком вмиг перебегает дорогу, боясь встретиться с Красным вновь. - Какая-то паранойя. Злая мокрая метель бьётся в окна жестоко. Небо застилают тучи, и текущая с подошвы уличного сапога вода кажется Вове чем-то очень похожим на себя самого. В школе капает с потолка. Капли разбиваются о пол, гулко отзываясь бессмысленным эхом в пустом коридоре. Каждый звук - удар молотком по голове. Фёдор сегодня тоже какой-то поникший, и Володя суёт ему завалявшуюся в рюкзаке конфету. - Я над тобой издеваюсь, а ты меня жалеешь? - Мне кажется, что тебе тяжело. И я знаю, что это такое.. Игнатьев улыбается. Не дерзко, не задиристо, а чисто и красиво. В его синих глазах блестит одинокая слеза. - Ну же, скажи ему, какой он шикарный, какие у него красивые кудри и пронзительные глаза! Скажи ему, как он крут! - бодрящим голосом твердит Онегин Ленскому, тыча в отражение поэта в зеркале. - То есть ты... - Да-а... - Предлагаешь мне... - Ну, да-а-а-а... - Сказать самому себе, что я крутой. - Да! - его звонкий голос рикошетит о холодный кафель школьного туалета, врезаясь в слух Вовы. - Жень, тебе плохо? Онегин не похож на тот светофор. У него глаза добрые, ласковые. Он никогда не назовёт Володю ничтожеством. Ленский выдавливает из себя жуткую кривоватую улыбку, отчаянно борясь с желанием ударить собственное отражение в его синеватый от недосыпа глаз. - Какой же я уродец, - он оттягивает пальцами кожу на одной из своих щёк и резко отпускает. Он готов разбить зеркало на мириады мелких осколков при условии, что вместе с навязчивым отражением исчезнет он сам. - Знаешь, - вдруг поворачивается Вова к Жене. - Я не могу сказать, что я крутой, но могу сказать, что ты просто невероятный. Володя целует долго. Протяжно, мягко касаясь своими губами Жениных. И как будто весь мир в этом поцелуе. Как будто ничего лучше в этой несчастной жизни уже не будет. (Поверь, Вова, с Женей

б у д е т .)