зима.

«Я ненавижу тебя, Сакуса».       Как цунами, обрушивающееся на город. Очередная ссора, очередные крики, и он говорит, что ему очень жаль. Его обвиняют в холоде, в пофигизме, в отсутствии тактильности. Он выслушивает, выглядит спокойным и спрашивает, что же теперь. И вот он собирает вещи, потому что дома ему не рады. А ведь ему говорили, что у них есть будущее. Ложные надежды, нереалистичные ожидания и слепая любовь. Цунами сносит дома.       Он идет по людной улице, стараясь держаться подальше от основного скопления. Он не знает, как успокоиться. Он не знает, куда ему идти. Он тяжело дышит, пытается не плакать и держать себя в руках. Держать себя в руках. Это невозможно, потому что руки в карманах куртки сумасшедше трясутся. И холодно. Почему именно сейчас все должно было скатиться в пропасть. Почему именно сейчас он остается один.       Он смотрит на время и ускоряет шаг. Он заходит в метро, едет домой. Как только заходит в подъезд, рыдает, не в силах сдерживать что-либо. Десять минут, и он снова на улице, вытирает слезы. Снова в метро. Выходит на незнакомой станции, зная, что ему сюда не нужно. Но что-то хочет, чтобы он сюда пошел. Чтобы что-то случилось. Что сделает все еще хуже или лучше. «Сакуса, ты слишком холодный для меня».       Нервно посмеиваясь, он опускается на присыпанную снегом лавочку. Смех переливается в слёзы, и он плачет, закрывая лицо руками. Плакать холодно. Двигаться холодно. И сидеть на месте холодно. Он понял, что опоздает на тренировку, если не встанет сейчас. Какая разница, он все равно не на той станции.       Сколько раз он это слышал? Не так уж и много, но каждая такая фраза долго звучит в голове. А он молчал, всегда молчал. Потому что понимал, что так и есть, что пока что ничего не может изменить. Перебороть страхи, которые есть рядом с детства или даже с подросткового возраста очень тяжело. И он пытался донести это до них. До всех них. Понимали только единицы, и то, и они иногда забывали о фобии. — Оми-кун? Почему ты здесь?       Он резко поднимает голову и смотрит на Атсуму. Он не осознает, что все ещё плачет, что шмыгает носом каждую секунду и трясется. Мия садится рядом с ним, бросая свою сумку на землю. Зачем? Он думает, что лучше бы Атсуму шел на тренировку. Он думает, что сейчас над ним будут смеяться. Но это можно перетерпеть, такое уже происходило. Но его немного пугает такое мягкое поведение. — Почему ты плачешь?       И он не хотел бы высказывать все Мие, не в такой обстановке, но понимает, что выбора у него особо нет. Вытаскивает трясущиеся руки из карманов и вытирает лицо. Черт, руки же грязные. Становится противно, дрожь усиливается. Он рассказывает все, что чувствует, не упуская ни одной маленькой детали, и делает длинные вдохи, успокаивая дыхание. А Атсуму не смеётся. Просто слушает с сожалением. Оно чувствуется в воздухе, как мороз или как запах снега. — Я могу к тебе прикоснуться?       Он вздрагивает и отодвигается от Атсуму. Тогда Мия посмеивается. Но не выглядит так, будто хочет разозлить его. Чего он добивается? — Я слышал, что прикосновения помогают.       Он все-таки соглашается. Его обнимают, кладут голову на плечо и горячо дышат, что чувствуется около уха. Атсуму смеется, а он раздражается. Они сидят, прижавшись друг другу, и вроде уже не холодно. Он обнимает Мию в ответ, снова начиная плакать. Его поглаживают по волосам, потом по спине. Прикосновения почти невесомые, потому что куртка блокирует все.       Он говорит, что не знает, как оказался здесь. Что очень хочет домой, но не понимает, где это находится. Что очень больно и очень холодно. Он не может поверить, что жалуется на жизнь Атсуму. Но, возможно, этого ему и не хватало. Одна из рук Атсуму, лежавших у него на спине, берет его за руку, и Мия улыбается. Очень широко улыбается. — Киёми, ты такой теплый.       И все успокаивается. И бушующее цунами, и разрушение, и холод.