Лондон. Музыка. Дожди

The meaning you will give your life is Смысл, который ты вложишь в свою жизнь, Up to you Ты выбираешь сама, No safety guaranteed В ней нет никаких гарантий, But it will be amazing. Но она будет удивительна. Poets Of The Fall - Crystalline

- Позволь мне стать твоим призраком. Я невольно поддаюсь вперед. - Кем? - Призраком, - повторяет Ковальски, глядя мне в глаза, замечает, что понятнее не стало и поясняет: – Я прошу тебя выдать мою книгу за твою. Откидываюсь на спинку стула, все еще не понимая, что происходит. Где-то на кухне гремят приборы, официанты кружат вокруг с полными посуды подносами, замираю только я. - Пойми, я не хочу вдаваться в подробности, но меня не опубликуют. Да что там… меня на порог «Рэндоус и Бэдфорд» не пустят. Эшли, поверь, я не преувеличиваю, - пылко заверяет меня сценарист. - У меня чудовищно плохие отношения с издательским бизнесом. Если где-нибудь в мире есть черный список авторов, которых не стоит публиковать ни при каких условиях, то я в нем значусь под номером один. Я уже это проходил. Все перепробовал. Знаешь, сколько раз мне отказывали? Я не хочу еще одного «нет». Без объяснения причин – просто «нет». Я уже не понимаю, куда двигаться дальше. Очередная экранизация и переписывание чужих диалогов? С меня хватит, - поднимает руки сценарист, показывая, что сдается. – Это отличная работа, но нет развития. Вообще никакого. Я стою на месте, раз за разом шлифуя чужих героев, для фильмов, в которых мое имя мелькнет в конце титров на четверть секунды. Что ж, тщеславие - это мне знакомо. Жажда признания – тоже. - Хочешь сказать, что тебе отказывают, потому что ты – это ты? - Да, - уверенно отвечает Дэни. – Так ты мне поможешь? – с надеждой в голосе уточняет он. - Постой, может быть не надо так усложнять? Почему бы не отправить рукопись под чужим именем? Не под моим, просто под выдуманным. Ники сейчас обычное дело. Или опубликоваться в Интернете? Это еще проще, а люди – они обязательно это оценят. Твой читатель непременно найдется, и когда работа станет популярной, издательство само к тебе придет, - убеждаю я его, отлично понимая, что мой собственный пример уникален и вряд ли ему точно так же повезет. – Не торопись, подумай. Издание твоего романа под моим именем вряд ли станет большей наградой, чем упоминание в конце титров, которые никто никогда не смотрит. Дэни качает головой, мой ответ его не устраивает. В его голове наверняка картинка уже сложилась, я не отказываю и не соглашаюсь, чем порчу всю задумку, но выбор у него небольшой. С одной стороны, давать свое имя чужой работе – абсурд, с другой – всем нужна надежда на успех. Пусть и призрачная. - Ты хоть представляешь, сколько рукописей приходит в издательство ежедневно? Сотни. Первая пара страниц – это все, что светит безликому автору. Мне не нужна публикация как таковая. Я просто хочу, чтобы ты отнесла книгу и выслушала вердикт: в печать или в мусорное ведро. Уже лучше. Отдать книгу Кэт, а еще лучше Дэвиду и выпустить её под своим именем – разные вещи. - Ладно, - сжаливаюсь я. - Давай поступим так. Я подумаю над твоим предложением. Обещать ничего не могу, но и «нет» тебе не говорю. Все это очень странно, мне нужно время подумать. Ковальски приободряется и кивает. Кажется, я опять ввязываюсь в какую-то авантюру.

***

Книга лежала в его сумке. Дорогое издание в твердой матовой красно-белой обложке с именем Эшли Аберкорн перед названием. Бенедикт заказал ее по интернету и, вскрыв обертку из крафт-бумаги два дня назад, так и не решил, когда же будет готов заглянуть в мир книжного Александра Лондондерри, и, не задумываясь, сунул на дно объемной сумки. Обладая немалым опытом погружения в судьбы известнейших и достойнейших из людей разных эпох, переживая их невзгоды, взлёты и падения, моментальную эврику и высшую драму, влиться, как оказалось, в собственную жизнь, которую он вдруг разделил с кем-то другим, было странно. Играя больше десятка лет на сцене и в кино, на телевидении и в театре, на радио, чувствуя, реализуя, подражая, имитируя, превращаясь, столкнувшись со своим, как оказалось отражением, он растерялся. Как ни странно, у него сложилось четкое ощущение, как сыграть Александра, но кажется в свете новых обстоятельств, все ждали от него немного другого. И внезапно остро стал вопрос, кем же в фильме будет главный герой: Александром или все же Бенедиктом? Эшли уверяла, что ее главный герой был самим собой, а его прототип, обладая набором тех же качеств и тем же опытом, получился не более чем призраком, который лег в основу всего, но растворился на двухстах сорока страницах романа. Пока Бенедикт раздумывал о том, как много значат ожидания публики, поезд начал снижать ход и затормозил. В субботний полдень вагон метро был на удивление пуст. Немногочисленные пассажиры углубились в телефоны, реже – в газеты, но большая часть смотрела невидящим взглядом в темные окна. Двери открылись, впуская новых людей, среди которых мелькнула светлая голова. Камбербэтч вытянул шею и моргнул, всматриваясь в вошедшую группку, встал, и, держась за ярко желтый поручень, прошел немного вперед. - Эшли, – позвал он, когда поезд опять начал набирать ход. Девушка подняла глаза, нехотя отрываясь от экрана телефона. - Бенедикт? Ты все еще ездишь в метро? – улыбнувшись, произнесла она, тут же оглянулась по сторонам и жестом зачем-то оттеснила его поближе к дверям. – Я думала, что с этим покончено. - Нет, почему же… Может, присядем? - Нет, так мы будем на виду, - качнула головой она, указывая на занятые сиденья. – Сегодня у меня слишком хорошее настроение, не хотелось бы его испортить, читая за ужином о нашем свидании в метро, - закончила Эшли, насмешливо улыбнувшись. Бенедикт проследил за её взглядом, словно в плохом шпионском боевике, отмечая, кто именно и под каким углом держит телефон. В пору искать работу в МИ-6. Камбербэтч. Бенедикт Камбербэтч. Смешать, но не взбалтывать. - Эшли, возможно, во время нашей прошлой беседы, я был несколько невежлив и резок, и хотел бы извиниться за свое поведение. События последних месяцев были немного необычными и где-то даже тревожными. Я не уверен, что все мои слова были истолкованы верно. Как бы то ни было, - поезд начал торможение, и Камбербэтч одной рукой посильнее ухватился за поручень, а другой придержал за локоть покачнувшуюся девушку, - хочу, чтобы ты знала – все в порядке. Конечно, это довольно странно – играть самого себя – себя такого, каким тебя видят извне, ни родители, ни друзья, ни коллеги… Это другая энергия, к которой мне еще предстоит привыкнуть, но и пасовать перед этим открытием я не хочу. Хочу ощутить эту грань, почувствовать, как людям незнакомым видится все то, что я делаю, чего я достиг, кем являюсь. Может быть, ты не права и Александр Лондондерри – отличный от меня, на самом деле не так уж и отличается? Взглянуть в зеркало, рассмотреть отражение в нем – разве это не удивительный опыт? Иногда нельзя полностью уйти от себя, работая над ролью, но как сделать так, чтобы оставаться собой-другим, играя роль? Думаю, мне предстоят потрясающие открытия… Мисс Аберкорн, казалось, вся обратилась в слух, впитывала в себя каждое его слово. Мужской голос звучал спокойно и уверенно, словно его обладатель изо всех сил старался быть мягким и не усугублять и без того сложную ситуацию. Состав остановился, двери напротив открылись, и они оба, как по команде, взглянули на перрон, отмечая, что следующая остановка станет для них конечной. - … Освободиться от осознания себя-актера и сосредоточиться на себе-герое, - продолжил Камбербэтч, торопясь развить мысль, его взгляд блуждал по вагону, не задерживаясь ни на чем больше чем на секунду. - Попытаться найти естественный баланс между выдуманным героем, который оказался вполне реальным человеком, и тем эфемерным образом, который сложился благодаря СМИ, попытаться найти собственную правду, собственную целостность. Бенедикт замолчал. На мгновение для них обоих вагон словно погрузился в абсолютную тишину, будто бы все самое важное и нужное уместилось в короткий путь между двумя станциями. - Мне важно было это услышать именно от тебя, - наконец, произнесла Эшли, готовясь покинуть вагон. - Сейчас вокруг всей этой истории так много разговоров, домыслов, слухов и сплетен, что я сама чувствую себя героиней фанфика. Не слишком приятная ситуация. Пожалуй, и правда стоит задуматься над тем, что такое RPF по своей сути, и как далеко может зайти фантазия. Столько людей, которые еще вчера не знали о твоем существовании, сегодня готовы линчевать. В своих интервью ты часто говорил, что постоянный выход из зоны комфорта – это то, что позволяет нам развиваться. Я никогда не понимала и не разделяла этого. Но сейчас, когда столько всего происходит… И если ты и был резок, то я это заслужила. Эмоции делают нас людьми, верно?

***

Отголоски уносящегося прочь поезда отражаются от кафельных бордово-белых стен станции и приглушают все прочие звуки. На перроне немноголюдно. Все нужные слова сказаны и разговор вроде бы окончен, тема исчерпана, но мы идем рядом, разглядывая классический интерьер образца начала ХХ века, разбавленный современными предупредительными знаками, надписями и линиями. Все это знакомо мне с детства. Подозреваю, что мой компаньон тоже когда-то пытался пересчитать количество ступенек пожарной лестницы Белсайз Парк*. - Позволь мне проводить тебя, - предлагает Бенедикт, когда мы, наконец, выбираемся на свежий воздух, покидая невысокое здание с красным фасадом. До моего дома около мили, и я соглашаюсь. В конце концов, ему в ту же сторону. – Знаешь, у меня с собой твоя книга. - Хм, так это ты приложил руку к тому, что грядет очередное переиздание? – легкомысленно отшучиваюсь я, поворачивая вслед за моим спутником на Даунсайд Кресент. – Звонила Кэтрин, магазины ждут новый тираж. Громкий скандал – вот, что заставляет людей покупать «Для кого-то». Мы идем по узкому тротуару мимо однотипных домов из красного кирпича. За их стенами люди живут десятилетиями, наслаждаясь местным спокойствием и размеренностью. Их жизнь вполне предсказуема, общественное положение прочно, а банковский счет солиден. Собственно, мы с Бенедиктом вполне способны похвастать тем же. За исключением некоторых обстоятельств. - Нет, я не думаю, что это так, - откликается Камбербэтч. – Скорее во всем потоке информации, которую мы постоянно получаем, трудно выделить что-то определенное. Телевидение, газеты, радио, интернет – слишком много всего. Нужно искать, это усложняет задачу и упрощает ее одновременно. С одной стороны, как среди сотен книг найти то, что нужно тебе? А с другой, если новинок так много, среди них обязательно найдется то, что ищешь именно ты. Уверен, случившееся незначительно повлияло на твои тиражи, просто у людей появился шанс узнать о тебе. Не так уж плохо для репутации. И потом, ты же прекрасно понимаешь, что это бизнес. Не мы решаем, как поступить. Не мы решаем, как поступить. Именно по этой причине последние месяцы моей жизни напоминают американские горки. Обязательства, указанные в контракте, вполне конкретны, но ни один даже самый дотошный юрист не способен предположить, в какой ситуации окажется его клиент и как какую цену ему придется заплатить за подпись под документом, выверенном, казалось бы, до последней точки. Видимо, творчество в рамки сухого официального языка вписать действительно невозможно. Даунсайд Кресент сменяется Лон Роуд, красные дома – зеленоватыми. - Интересно, есть в мире работа, которая представляла бы собой одно сплошное удовольствие? Без проблем, раздражающих людей, глупых обязательств? - Ммм, нет, думаю, нет. Я люблю свою работу, процесс подготовки к съемкам или спектаклю, момент осмысления личности героя, среды, погружения в контекст. Люблю отыгрывать дубль за дублем в поисках правильного варианта, бесконечные репетиции – это пленяющее чувство погружения в жизнь другого человека, его эмоции, разум. Но когда фильм снят, и начинается промо-тур, как бы он ни был восхитительно подготовлен, твой день состоит из одного и того же: ты отвечаешь на однотипные вопросы в однотипных номерах отелей, произнося однотипные фразы, сидя на однотипных стульях и пьешь однотипно плохой кофе. - Кофе всегда плох? - О, просто ужасен, - кривится он, и мы дружно смеёмся, не пойми над чем, выходя на Флит Роуд. Мне немного дальше, и я ловлю себя на мысли, что не хочу, чтобы эта дорога заканчивалась, а впереди замаячила знакомая алая дверь. Неизвестно когда и при каких обстоятельствах мы встретимся еще, будет ли радостной эта встреча, но сейчас мне непозволительно легко, и это ощущение хочется растянуть навечно. - А я не люблю пресс-конференции. Всегда боюсь ляпнуть какую-нибудь глупость. А однажды мне приснилось, что я стою на сцене, а меня просят перечислить всех британцев – лауреатов Букеровской премии. Я не могу вспомнить ни одного и вместо этого предлагаю станцевать для них тверк**. И представляешь, они согласились! Мой спутник смеется в ответ, привычным жестом поправляет на плече увесистую сумку, и я мысленно радуюсь, что решила ехать на метро и села именно в тот поезд. Неизвестно, сколько бы длилось мое затянувшееся затворничество, если бы не Дэни Ковальски, но еще сложнее было бы разрешить для себя проблему взаимоотношений с Бенедиктом Камбербэтчем. И тут все трудности разрешились как по мановению волшебной палочки. Путь подходит к концу. Родерик Роуд лежит у наших ног, и мы оба, кажется, скованы неловким молчанием. Мой дом в самом начале улицы, и шанса продлить разговор судьба нам не преподносит. - Спасибо, что проводил. Может быть, хочешь зайти? - О, нет, нет, спасибо. Может быть в другой раз. Сегодня вечером меня ждут на небольшом мероприятии, нужно подготовиться. Был рад тебя видеть. Мы прощаемся, и я уже из-за калитки смотрю ему вслед, нащупывая в кармане ключи. Терпеливый, умный, понимающий, ироничный – девичья мечта, умещающаяся в одном человеке. Неужели у людей ещё остались вопросы, почему мой роман именно о нём? В несколько шагов преодолеваю расстояние до двери. Поворот ключа. Нажатие ручки. Вхожу в собственный дом и понимаю: что-то не так. И в подтверждение этому откуда-то из гостиной доносится мужской голос: - Привет, ты где так долго пропадала? * Белсайз-Парк – станция метро. ** Тверк - танец, в движениях которого активно используется работа ягодиц, бёдер, живота и рук, при этом остальные части тела почти полностью неподвижны.