Лондон. Музыка. Дожди

I think they got it all wrong Думаю, нас просто не поняли, We just got to hold on Нам нужно лишь держаться And on, and on, and on Раз за разом. Cause we're gonna be legends Ведь мы станем легендами, Gonna get their attention Привлечём внимание других. What we're doing here ain't just scary То, что мы здесь делаем, не только пугающее - It's about to be legendary Это должно стать легендарным. Welshly Arms - Legendary

«Нам нужно поговорить». С этой фразы началось моё утро. Скажите на милость, есть на Земле хоть один человек, которому эти слова принесли что-то хорошее? Добрых вестей никто так не сообщает, ужасающе плохих – тоже. Можно сделать незамысловатый вывод, что ничего трагического не случилось, но произошедшее, как камушек, попавший в кроссовок посреди Лондонского марафона: жизнь на этом не остановится, но победы тебе не видать. - А вот и мы. Прости, что заставили тебя ждать, - открывает дверь в свой кабинет Кэт. В её голосе слышится вежливое недовольство, смешанное с гневом, но пока что леди держит себя в руках. За её спиной показывается лицо моего редактора - Дэвида Уодсворта. Он подтянут, крепок, всегда бодр и, судя по всему, уделяет своему здоровью времени не меньше, чем опусам подопечных. На вид ему что-то около пятидесяти, но, держу пари, намного больше. Они ловко преодолевают тропинку, проложенную меж стопок книг. Наверное, этот кабинет единственный во всем издательстве, где ещё в почете бумажные носители – тяжелые, занимающие много места хранители слов. Дэвид перекладывает десяток рукописей с кресла, стоящего в углу, и устраивается рядом с хозяйкой кабинета по ту сторону стола. Стул рядом со мной остается пустовать. - Эшли, рад, что ты снова здесь, - начинает редактор. - Ты очень талантлива. Что бы ни писали таблоиды, какова бы ни была основа для идеи – это колоссальный труд. И поверь мне, большинство тех, кто строчит о тебе мерзости, втайне задаются вопросом, почему это не пришло в голову им. Любой, кто пишет, хотел бы печатать что-то в твёрдой обложке. Публикация – это успех. Книга – это вершина успеха. Продаваемая книга – это его апогей. По этой причине я не могу кое-чего понять, - Уодсворт на мгновение замолкает, чтобы придать важности своим словам. - Эшли, ты не наивная любопытная птичка. Зачем ты подсунула нам чужую рукопись? Резко оборвавшаяся похвала на несколько секунд приводит меня в тупик. Я моргаю, пока мысли в голове превращаются в слова. Меня застали на месте преступления, прямо посреди запертого банковского сейфа. - Что ж…Признаю, это было глупо. Но мне нужно только лишь мнение. Ничего больше, - голос звучит неуверенно, мягче, чем мне бы хотелось. - Мнение? – немного истерично переспрашивает Кэт. В отличие от царственно спокойного Дэвида, она готова наброситься на меня со шквалом гневных слов. Её злость витает в воздухе, читается в глазах, нервных жестах и нетерпеливом постукивании каблука, тонущем в серо-синем напольном покрытии. – Мнение?! - Кэтрин… - Мнение? Хочешь мнение?! Отлично! – она вскакивает с места и начинает вышагивать вдоль рядов книг. Её возмущение клокочет, как жерло вулкана, лавина вот-вот хлынет наружу. – Ты сама-то читала, что нам подсунула? – и дожидаясь ответа: - Передай Ковальски, что это отвратительно! Выплюнув эти слова, Кэтрин Вудворд возвращается на своё место и обессилено опускается в кресло. Наверное, если бы она курила, уже потянулась бы за сигаретами. Уодсворт молчит. - Как ты поняла, что это Ковальски? - Такую жуть ни с чем не спутаешь! В моей голове возникает десяток вопросов. Молчание затягивает на пару минут, а может всего-навсего секунд. Белое становится чёрным, а чёрное оказывается радугой. - Но… как? – выдавливаю из себя. Я не ожидала восторженных отзывов, – от этих людей такого ожидать не приходится – но слова «отвратительно» и «жуть» пульсируют в ушах. - Он же отличный сценарист. Если бы не он, фильма бы не было. Он правил мои тексты. И они стали – прости, Дэвид, – только лучше. У него отличный словарный запас, он чувствует язык, стиль, он понимает героев, понимает идею. Он сделал сцены более напряжёнными, интригующими… Он сделал книгу фильмом. Он… Мой редактор снимает очки, трет глаза, тянется за платком, протирает линзы. - М-да… Такой вот парадокс. Одного умения подбирать правильные слова в нашем деле недостаточно. Ковальски отличный партнёр, но как писатель ничего из себя не представляет. Книгу делает книгой не количество страниц и не разнообразие лексики. Стилистику можно подправить, но вот сам сюжет... Ты бы полюбопытствовала, что под обложкой, прежде чем давать ей своё имя. Тут даже сказать нечего. Они ошибаются. Это же Ковальски! Мне предстоит сказать ему, что его создание, его детище узнаваемо ужасно? Глупость какая-то. - Я могу забрать рукопись? - Сделай милость, - Кэт открывает нижний ящик стола и не без труда извлекает из него увесистый роман, всем своим видом давая понять, что ничего более бесталанного в её кабинете не осталось. - Прошу прощения, что отняла у вас время. Прошу прощения у вас обоих, - извиняюсь я, глядя на книгу у меня в руках. – Действительно, мне стоило внимательнее отнестись к этому вопросу. Ещё раз – простите. Не буду больше вас задерживать, - поднимаюсь я, чтобы направиться к выходу и где-нибудь в одиночестве надо все этим как следует поразмыслить. Ремень сумки застревает между сиденьем и спинкой стула, не позволяя избежать вопросов. Я неловко дёргаю его одной рукой и теряю драгоценные секунды. - Эшли, и всё-таки? Зачем? – повторяет Дэвид. - Меня Дэни попросил, - честно отвечаю ему. Проклятый ремень! - И ты, правда, думаешь, что я бы не понял, что это не твоя рукопись? Это даже как-то оскорбительно. - Так далеко я не заглядывала. Мне нужно было мнение, а не публикация. - Хорошо, а он чем думал? Допустим, роман хорош. На обложке твоё имя. Что дальше? - Не знаю. Понимания, что он работал не зря, для нас было бы вполне достаточно. - Для вас или для тебя? Не всё ли равно? - Птичка, - продолжает Уодсворт, - прими одну простую истину от человека, который намного старше тебя и всякого повидал. Правда – это лучшая дружеская услуга, которую можно оказать. Не пренебрегай ею.

***

И ноги принесли меня туда, куда совсем не следовало – в «Foyles»*. Я зачем-то вынырнула из «трубы» на Тоттенхэм-Корт-Роуд, и другой идеи в голову мне просто не пришло. Пятиэтажный книжный – настоящий храм слов, мыслей, идей и таланта, наверное, самый большой, в котором мне приходилось бывать, приветливо машет красным флагом с белыми буквами на черном фоне, который приходит в движение от небольшого, пожалуй, уже весеннего ветерка. Это место с его стеллажами, просторной планировкой, запахом книг и ненавязчивым персоналом всегда казалось мне самым идеальным на Земле. Здесь можно найти абсолютно всё, что нужно читающему человеку, и главное – никому и в голову не придет приставать с разговорами, пока сама об этом не попросишь. Тысячи, тысячи, тысячи книг способны захватить в плен навеки, и я шагаю в этот бумажный рай, готовая сутками блуждать по лабиринтам радости. Первый этаж тут отдан путешествиям – здесь и оседает, удивленно озираясь, большинство туристов. Уж не знаю, сколько тут книг, но определенно есть от чего потерять голову – здесь уместился весь мир. Один зал сменяет другой, еще более светлый и просторный, меняются темы и разделы. Книги повсюду: на стеллажах, столах, витринах, лестницах, стенах, у перил, перегородок, разделителей. Маняще пестрят обложки, я перехожу от одной полки к другой, перебираю скрипящие переплетом томики, разглядываю аккуратные стопки, не ищу ничего определённого, но и их обычной привлекательности не замечаю. В другой день я бы скупила полмагазина и, пошатываясь под тяжестью пакетов, довольная и счастливая направилась бы домой, чтобы там, в тишине, насладиться удачным шопингом. А сейчас плечо тянет тяжелая ноша – в моей сумке покоится поруганный роман Дэни Ковальски. - Эшли, - словно откуда-то издалека доносится до меня девичий голос. – Простите, - неловкое покашливание, - простите, мне очень неловко, - звучит голосок, и я, наконец, сообразив, где находится источник звука, оборачиваюсь. – Мисс Аберкорн? Позади меня на ступеньку выше замерла высокая нескладная девушка с рыжей копной густых волос, собранных в неаккуратный хвост. Грубоватые, словно слепленные скульптором-неумехой, черты её лица, пожалуй, выглядят отталкивающе, но широкая, открытая улыбка с рядом красивых, ровных белоснежных зубов располагает к себе. Кажется, мы не знакомы. Я неуклюже замираю на месте вполоборота. - Да? Я могу чем-то помочь? Честно говоря, я терпеть не могу вот таких вот случайных встреч с людьми, которых не знаю или не помню. Неловкость, которую они неизбежно вызывают, преследует меня потом весь день. - Я… Меня зовут Эбигейл… Мне неловко Вас беспокоить, но такой момент упускать нельзя. Вы не могли бы подписать? Она протягивает мне «Для кого-то» в стандартной обложке, и я выдыхаю. Где-то в недрах этого огромного книжного царства ждет своего читателя мой собственный роман, недавно получивший перевод на французский язык, а дома ждет вычитки дополнительное соглашение к договору с издательством. - Да, конечно. С радостью. Я беру у неё из рук книгу и на форзаце неровным почерком вывожу все, что, как мне кажется, положено в таких случаях. «Эбигейл с наилучшими пожеланиями от Э.Аберкорн, которую застали прямо посреди «Foyles». - Эшли, - забирает она книгу и тут же прижимает её к груди, - Вы изменили мой мир. Вы чудесно пишите. Вы вдохновляете. Я даже начала ходить на латину, представляете?.. С трудом. При таком росте ей сложно найти партнёра. - …То, как Вы описываете их уроки танцев, - продолжает девушка, - их взаимоотношения, их страсть – это как слушать любимую музыку. Это чудесно! Настолько живо и реалистично, что я забываю обо всём на свете. Пишите, пишите ещё, я всем друзьям Вас рекламирую. Даже пересмотрела все фильмы с Камбербэтчем, когда узнала, что он был прототипом героя!.. Я невольно расплываюсь в довольной улыбке. Боже, я уже почти люблю тебя, Эбигейл! - …Надеюсь, Вы вместе будете счастливы! Вы отличная пара, оба такие невероятно талантливые и красивые! Ещё раз спасибо, до свидания! Улыбка сползает с моего лица, когда поклонницы уже и след простыл. Я так и стою посреди лестницы, перебирая в голове её последние слова. Отличная пара. Ну надо же. Уголки губ снова немного приподнимаются, небольшая стайка мурашек пробегает от затылка к пояснице. Я рассеянно поглаживаю виски и мысленно возвращаюсь к рукописи, через которую продиралась добрых полтора часа. Настроение стремительно скатывается до «нуля», а ноша с каждой секундой становится всё увесистее. Еще какое-то время сопротивляюсь, перехожу в другой зал, пытаюсь отыскать знакомых авторов, припомнить разрекламированные названия и темы, начинаю нервничать и злиться. В запале поднимаюсь этажом выше, но и тут, просмотрев наспех дюжину книг, не нахожу ничего интересного. Застываю посреди зала. Сдаюсь и признаю поражение. Несмотря на современный дизайн магазина, тут не диванов, ни кресел, ни скамеек, на которые можно было бы присесть и полистать роман-другой, и мне приходится подняться наверх. На пятом этаже под самой крышей ютится кафе для любителей книг. Обычно здесь куда многолюднее, чем в залах, витают иные запахи, шумно и немного душно. Но сейчас зал полупустой, и я, прихватив мятный чай, устраиваюсь в тихом уголке на высоком барном стуле за колонной, чтобы понять, чем же так ужасен труд Ковальски.

***

Жаль это признавать, но и Кэтрин, и Дэвид были правы – читать рукопись невозможно, а «ужасно» - первая из характеристик, которая приходит на ум. С немалым трудом пробравшись через полсотни страниц, запутанные описания и странный юмор, я так и не поняла, кто из дюжины имён, разбросанных по тексту, главный герой, к какому жанру отнести творение, а главное – кому это может понравиться. Длинные, на целый абзац предложения пестрят сложной и разнообразной пунктуацией, а порядок слов задаёт какой-то чудной темп, под который мне так и не посчастливилось подстроиться. Сюжетную линию не удалось «нащупать» вовсе. События словно происходят сами собой, герои появляются и исчезают, произнося между делом гамлетовские монологи. Уж не знаю, что там дальше, но как обычный читатель я бы и до третьей страницы вряд ли бы добралась. Судьба романа понятна. Осталось только собраться с силами и открыть эту истину Ковальски. Неохотно сую рукопись обратно в сумку и направляюсь вниз. Я знаю эту писательскую жажду, выжигающую тебя с ног до головы, знаю огонь, который горит внутри, знаю потребность схватиться за ручку и вывалить всё, что вертится в голове на клочок бумаги, салфетку, хоть что-нибудь, что сохранит слова в целости. Не сделай этого – упустишь мгновение, потеряешь удачную фразу, мысль, идею, обрамление – часть себя. Себя, которым был в тот момент времени, себя знакомого, себя незнакомца. Это зудит внутри, как похмелье в алкоголике, как осколок стекла в открытой ране. И ты пишешь, пишешь, пишешь, водопадом вываливая сотни строк за пару часов. Или сидишь несколько суток, недель, месяцев в тишайшем молчании, боясь шелохнуться, чтобы не пропустить Его. Ищешь, ищешь повсюду, воруешь нещадно, прислушиваешься, затихаешь и хватаешь обрывки, щербинки, кусочки. Привязываешь их к треклятому чистому листу бумаги, который нужно суметь победить. Выдыхаешь. Перечитываешь. И снова ищешь. Ту самую песню, фильм, человека. Находишь. Затихаешь, замираешь, прислушиваешься. И ставишь на повтор. Это путь без начала и конца. Это в тебе, это часть тебя, это ты. Ты странный, чудак, юродивый. Ты одиночка – Оно пугливо. Ты закрываешь дверь, зашториваешь окно, ставишь на паузу. Тебе мало, всегда мало. Всегда можно лучше, всегда хочется больше: слов, ощущений, опустошения и огня, всегда огня. Но пламя разгорается не так часто, слов много и все не те. И ты оказываешься на дне. Чтобы назавтра, через неделю, в следующем году, спустя два оборота солнца вокруг Земли снова поймать фразу за хвост, вдохнуть воздуха в одеревеневшие лёгкие и на долю секунды почувствовать, что произошедшее ле-ген-дар-но*.