Лондон. Музыка. Дожди

And now I have finally seen the light И теперь я наконец-то увидел свет. And I have finally realized what you need Я, наконец, понял, в чем ты нуждалась. Muse - Madness

- Дамы и господа! – берет слово Стивен, размахивая бокалом шампанского. – Благодарю вас за решение разделить этот вечер с нами, надеюсь, смотреть этот фильм было для вас таким же удовольствием, как для нас снимать. Я хочу особо поблагодарить Амелию Хоуп и Бенедикта Камбербэтча за их смелость в изображении двух творческих людей – танцовщицы и музыканта. Наше искусство основывается на умении воплотить на экране эпоху и человека, но поверьте, эти двое больше полугода провели в танцклассах в надежде приблизиться к великому искусству танца. На мой взгляд, они справились замечательно. Нас называют танцевальной мелодрамой года, но для нас этот фильм, прежде всего, о любви. О любви к женщине, к искусству, к жизни. Наш путь в кинозал не был простым, и поэтому я отдельно хочу поблагодарить автора романа «Для кого-то» и нашего сценариста Эшли Аберкорн, а так же её соавтора Дениэла Ковальски. Спасибо за то, что открыли для нас новый мир. Голос Стивена тонет в аплодисментах. Вежливые улыбки встречают меня со всех сторон, куда бы я ни посмотрела. Киносеанс плавно перетекает в вечеринку. Дорожку и ограждения убрали, в холле появился диджей и бар. Люк поглядывает на меня, пытаясь понять, останемся мы или нет. Ковальски тут же, в двух шагах, принимает похвалу и цедит шампанское, которое будь моя воля, я бы у него отобрала. Узел галстука он ослабил ещё в зале и теперь похож на дорвавшегося до выпивки выпускника. Стивен с не пустеющим бокалом подходит к Амелии и Бену, и троица направляется в нашу сторону, неизбежно привлекая внимания к тем, кто предпочел бы остаться в тени. Мы раскланиваемся, дружно выпиваем (кто-нибудь! воды для Ковальски!) и благодарим друг друга за работу. Амелия тыкается скулой мне в щёку, обдавая ароматом роз и горячей карамели. Бен приобнимает будто невзначай, легко коснувшись рукой спины и поцеловав в щёку. От этого непримечательного жеста кровь приливает к лицу и на какую-то долю секунды мне кажется, что мы остались вдвоем, дома, без зрителей. - Люк! Приятно удивлен, спасибо, что заглянул, - произносит Бен, пожимая его руку. - Да, прилетел несколько часов назад. Поддержать Эшли в этот день – мой долг. Хотя я вроде бы занял чужое место. Да, Эшли? Последняя фраза остается никем, кроме меня, незамеченной. Стивен, покрасневший от удовольствия, поднимает новый тост, теперь уже обращаясь к продюсерам. - И как это понимать? – шепчу Люку, пропуская мимо ушей льстивые формулировки режиссера. - Детка, это я тебя должен спросить: когда ты успела заполучить Камбербэтча? - Тсс! Люк смеется и тянет меня за руку, подальше от людей. Мы пробиваемся поближе к бару, где за тускло освещенной стойкой скучает бармен. - Космо, пожалуйста. Но вот скажи, по какой дурацкой причине ты сегодня не с ним? - Откуда… - Ой, брось. В твоем доме все пропахло его «Hermes». Я убирал куртку в шкаф, и меня снесло ароматом. Отличный выбор, он ему подходит. Цитрус, дерево, мускус – классика, и при этом не старье. Сложная простота. А ещё в зале во время пикантных сцен ты опускала глаза. С чего бы это? Неприятно смотреть на своего парня в постели с другой, а? Люк громко и с наслаждением отпивает коктейль, не переставая надо мной посмеиваться. - Не могу привыкнуть к тому, что на экране - это только игра. - Придется. Это же твоя фантазия - вот она ожила. Если у вас это серьезно, то придется привыкнуть. Вряд ли это его последняя обнаженка. - Осуждаешь? - Нет, нет. Хотя странно вдруг узнать, что Алан был прав. - Алан тут ни при чём. Все случилось после. - Сейшелы? - Сейшелы. - Хлебни, - пододвигает он мне бокал. Кисло-сладкий вкус цитрусовой водки перебивает кислый вкус шампанского. – Я не хочу в это лезть. У тебя улыбка до ушей, когда смотришь на него. Она тебе очень идет. Пусть это сохранится подольше. - Не говори Алану. - Не буду. Но это быстро выплывет наружу. Хотя и Алан не был паинькой. - В смысле? - Без смысла. Просто ляпнул. Это все космо, ты же знаешь, как он на меня действует. - У него кто-то есть? - Некорректный вопрос. У тебя кто-то есть – разве этого недостаточно? Давай сменим тему. Так почему ты не с ним? - Все будут смотреть на нас, а я хочу, чтобы они смотрели фильм. Я… Мне страшно. Я не хочу быть приложением к нему. Мама только-только перестала меня распытывать. Что я ей скажу? - Что счастлива. Твоя мама не монстр. По крайней мере, вне стен танцкласса. - Я не готова. - Детка, ты никогда не будешь готова. Мы оба это знаем. Думаю, ты преувеличиваешь риски. Ты взрослая. Ты имеешь право поступать, как хочешь, спать, с кем хочешь, писать, что хочешь, сколько бы секса в этом не было. Кто сказал, что секс это плохо? О, смотри, наконец-то они закончили. Ну что? Тряхнем стариной?

***

Бенедикт наблюдал за танцполом. Амелия, чей наряд был не совместим ни с чем, кроме фотосессий, отправилась переодеваться, чем избавила Бенедикта от необходимости поддерживать разговор и развлекать спутницу. Среди пар, топтавшихся по настилу, глаза замечали только одну. Паркет горел у них под ногами. Эшли и Люк отличались от танцующих пар, как белое отличается от черного, и конкуренцию в этом деле им составляли разве что Том Браун, объединившийся с дублершей Амелии. Они танцевали не менее получаса, а он не мог оторваться от любования, оборачиваясь на них прямо во время разговора. Он говорил о работе, болтал о делах, о перспективах и жизни – и косился в их сторону, ожидая, что за чужими спинами промелькнет кусочек её платья. Подхваченный за петельку подол собрался в аккуратную драпировку и не мешал движениям. Люк от партнёрши не отставал и, видимо, был не менее искушен в танцевальном искусстве. Диджей разбавлял современные танцы классическими, сменяя жгучую сальсу чувственными мелодиями. Заезженные латиноамериканские хиты 2000-х сменялись британскими рок-балладами, те перетекали в синти-поп и возвращались к классическому звучанию Джорджа Майкла. Танцующие пары время от времени сдвигались к краю паркета, восхищенно замирая от лёгкости и свободы чужих танцев. Люк в одной рубашке направлял раскрасневшуюся партнёршу, слегка придерживая её за талию. Они хорошо чувствовали музыку, импровизировали, легко сменяя ритмы и смешивая стили, и наслаждались абсолютным взаимопониманием. Лёгкий укол ревности сдвинул брови Бенедикта к переносице, когда рука нью-йоркского гостя скользнула к ягодицам Эшли. Его (его!) девушка обняла Гэлбрейта за шею и чмокнула в щёку. Камбербэтч решил, что не зря учился танцевать. Он пролавировал между парами, подстраиваясь под ритм. - Привет, - коснулся он рукой плеча адвоката. – Позволь, я украду у тебя партнёршу? - Она сегодня просто нарасхват, - перекрикивая музыку сказал Люк. – Здесь ещё должна быть приличная выпивка. Она великолепна, правда? Лукас двинулся по направлению к бару, не переставая танцевать, напоследок оставив Эшли долгий понимающий взгляд. - Не возражаешь? - Я уже думала, что ты не подойдешь. Бенедикт положил руку ей на талию, другой - обхватил её руку. Еле уловимая дрожь пробежала по предплечью и подняла невидимые волоски на коже. Эшли прижалась чуть ближе. Они впервые были вместе на людях. - Вам, похоже, весело вместе. - Я говорила: он мой лучший друг. - И что же никогда не встречались? - Я не в его лиге. И он знает про нас. - Вот как? Не похоже. - Это ревность? Весь вечер рядом с тобой голая женщина. Весь фильм рядом с тобой голая женщина. А ты ревнуешь меня за танцы с Люком? - Интересно, кто же виноват в том, что Амелия требует от меня внимания весь вечер? Кажется ты. У меня даже мелькнула мысль, что это месть за тот ужин, на который я опоздал. - Ты не опоздал. Ты не приехал и забыл предупредить. Семичасовая задержка – это не опоздание. - За что я ещё раз приношу извинения. Съемки плохо сочетаются с планированием, а я слишком долго был один, - и, наклонившись к её уху, добавил: - сегодня я сниму с тебя это платье. Надеюсь, дома твоего американского друга не будет? - Он британец. Остановился у родителей. Я компенсирую тебе его поведение. Тебе наверняка понравится.

***

Было уже глубоко за полночь. Бенедикт открыл дверь своего дома с облегчением шагая в темнеющую тишину. Свет уличных фонарей сюда почти не долетал. Утомительный день наконец-то подошёл к концу. Выпитый алкоголь противно плескался в желудке, он грезил постелью и прохладной подушкой, чтобы наконец-то вытянуться во весь рост и расслабиться. - Куда это ты собрался? – щёлкнула Эшли лампой. Приглушенный свет выскочил из-под абажура, скудно освещая гостиную, и стук её каблуков гулко отскочил от пола. Журнальный столик и кресла были сдвинуты по углам. - Я думал, что ты уже спишь. - Ты обещал мне кое с чем помочь. Что-то я сама никак не справлюсь. - Коварные петельки на твоём платье, - улыбнулся он, подходя поближе. – Ещё на вечеринке я подумал, что тебе одной с ними не справиться. Они способны доставить хлопот. - Зато платье сидит идеально. - Идеально – без него. Бенедикт притянул её к себе и поцеловал. Делить дом, вечер, постель, жизнь. Его краткосрочные романы после Оливии были хороши своей необременительностью и полным отсутствием обязательств. В той, холостяцкой, жизни была пьянящая свобода, одуряющая своей вольготностью и вседозволенностью. После десяти с лишним лет степенных семейных отношений он был ребенком, попавшим в парк развлечений без взрослых и с полным карманом билетов на все аттракционы. Его хотели видеть везде и всюду, его звали, его желали, его принимали. Его бросало от брюнетки к блондинке, от желания строить что-то крепкое и глубокое до случайной ночи с утренним похмельем и дезориентацией во времени и пространстве. Короткий период Гластонбери* в его личной жизни наделал шумихи и закрепил его на страницах таблоидов, зато он снова почувствовал себя двадцатилетним, с присущими той жизни излишествами и злоупотреблениями. Эшли в этот уклад не вписывалась. С ней жизнь снова меняла темп и от этой мысли ему стало очень хорошо. Его снова ждут дома. Ему нужна эта ответственность и в ней – настоящая жизнь. С этой мыслью туман от шампанского развеялся, очертания предметов вокруг стали более резкими чёткими. Чувства обострились. Время замедлилось. Дыхание участилось. Пришедшее возбуждение становилось все очевиднее. Его пальцы сражались с изворотливыми крючками, острые края пайеток миниатюрными стражниками кололи кожу. С каждой потраченной секундой нетерпение росло. Эшли перехватила инициативу и, кое-как выскользнув из платья, кивнула ему на кресло. - Места маловато, - сказала она, включая телефон, - и пол не тот, и обувь нужна другая, и я давно не танцевала, но… Я же обещала показать тебе новый стиль? – подняла она на него глаза. Камбербэтч сел в кресло. Эшли опустилась на пол. С первыми нотами музыки комната утонула в полумраке. Мир сфокусировался на ней. Стены и мебель, и он сам растворились в пустоте. Muse пели о воспоминаниях, что нельзя выбросить из головы, а он думал о том, что этот момент точно не забудет, впитает в себя каждое движения, изгиб, жест. Эшли рисовала телом линии, каждым своим движением попадая в музыку, в каждый бит, в ритм, в пропетые слова. Она не поднималась из партера, но заполнила собой всё пространство. Её ноги чётко попадали в акценты, то распрямлялись в шпагате, то сгибались в коленях. Движения были то медленными и чувственными, то дерзкими и решительными, но каждое - колдовским. Он заворожено перестал дышать. Акробатическая гибкость перетекала в мягкую женственность. Флёр рассекал воздух, то раскаляя его, то бросая в холод. Она танцевала здесь. Она танцевала для него. Весь день сжался до значимости этого момента - момента абсолютной красоты.