Пари

— У меня ещё что-нибудь запланировано на сегодня? Ханс Рунге, руководитель малайзийского филиала немецкой фирмы «Sovello», сидел в своём кабинете за большим массивным столом. На столе стоял компьютер с очень большим экраном. Дорогое кресло, в котором сидел герр Рунге, было сделано со специальной спинкой против сколиоза и было рассчитанное на тех, кто много времени проводит у компьютера. На стене висели две черно-белые большие фотографии Берлина, потому что, как любил подчёркивать герр Рунге: «тот, кто родился в Берлине, остается берлинцем до самой смерти, даже если живёт в Малайзии». В остальном кабинет не отличался от прочих начальственных кабинетов, которые одинаковы везде, от Нью Йорка до Сеула. Тропический климат Малайзии внёс изменения только в деловой костюм. Костюм тройку герр Рунге одевал только на официальные мероприятия или особо торжественных случаях. В обычной деловой жизни он предпочитал светлые брюки и белые рубашки с короткими рукавами. Но галстук он носил всегда. Наличие галстука подчеркивало его статус. — Да, — лаконично ответила секретарша, — журналистка берлинского музыкального журнала. Вы назначили ей на пять.Сейчас без двадцати пять, но она уже пришла. Фрау Шмидткен была идеальная секретарша. Когда Ханс Рунге взял её на работу, ей было тридцать лет и за прошедшие годы она совершенно не изменилась. Фрау Шмидткен не блистала красотой. У неё была плоская фигура и невыразительное лицо. Но папки с бумагами содержались ею в образцовом порядке и за много лет ни одна бумага не потерялась. Фрау Шмидткен всегда чутко улавливала настроение шефа. Горе тому сотруднику, с которым фрау Шмидткен начинала здороваться сквозь зубы. Это означало, что шеф им очень недоволен и дело идёт к увольнению. Кроме того, фрау Шмидткен была немногословна и нелюбопытна. Она не поинтересовалась, что связывает музыкальный журнал и её шефа. Вероятнее всего, редакции зачем-то понадобились солнечные батареи, которые их фирма продает в Малайзии. В конце концов, Германия — свободная страна и если редактор берлинского музыкального журнала хочет купить в Малайзии солнечные батареи, вместо того, чтобы заказать их в Бремене или Гамбурге, где тоже есть филиалы фирмы— пожалуйста, это не запрещено законом. — Хорошо. Пригласите её, пожалуйста, в зал. Принесите нам соки и минеральную воду. Сегодня пятница, вы можете уже идти домой, я сегодня поработаю подольше. Хороших выходных. Секретарша поблагодарила, тоже пожелала шефу приятных выходных и удалилась. Свой кабинет герр Рунге считал своим личным пространством. Поэтому различные совещания, деловые встречи и презентации обычно проходили в зале. Кроме того, конечным итогом переговоров, деловых встреч и презентаций должно было быть заключение как можно более выгодных контрактов. А в красивой обстановке люди быстрее расстаются с деньгами. Поэтому зал был превращен в подобие оранжереи, с пальмами в кадках и с огромные горшками орхидей разных сортов. Когда герр Рунге вошёл, журналистка — девушка в ассиметричной бежевой блузке и белых брюках — уже сидела за столом. — Меня зовут Катарина Фогт, — представилась она.— Я представляю журнал «Tip Berlin». — Очень приятно. Ханс Рунге. Что вы хотите: соки, минеральная вода? — Спасибо, ничего не надо. — А вот это напрасно. В Малайзии климат такой, что надо выпивать не менее двух литров жидкости в день. — Хорошо, тогда воду. Журналистка достала лэптоп и приступила к делу. — Наш журнал хочет сделать специальный выпуск, полностью посвящённый «Die Ärzte». Ханс Рунге улыбнулся. — Честно говоря, я никак не ожидал, что когда-нибудь опять понадоблюсь музыкальному журналу. — Ну почему же? Когда-то вы были частью «Die Ärzte». — Это было так давно, что иногда я думаю, что это было не со мной. Забавно, что вы пришли сюда сегодня, 20 апреля. В 1990 году именно в этот день я начал работать в этой фирме. — У вас хорошая память! Герр Рунге улыбнулся. — Хорошая, но избирательная. Моя жена много лет обижается, что я всегда путаю дату нашей свадьбы. — Это не удивительно. Так поступают многие мужчины. Хотя некоторые идут дальше и путают день рождения жены с днём рождения тещи. — О! — воскликнул герр Рунге с весёлым удивлением.— Это действительно смелые люди! — Вы часто слушаете песни «Die Ärzte»? — задала первый вопрос журналистка. — Слушаю иногда. — Вам понравился их последний альбом? — «Die Ärzte früher!»? — Нет, я имею в виду самый последний альбом. Ханс Рунге, казалось, был в замешательстве. — Видите ли, я совсем отстал от музыкальной жизни. Ничего не читаю и ни за чем не слежу. Они воссоединились? — Да и причём довольно давно. — Когда я уезжал, они распались и казалось, что навсегда. Но я рад за них. Правда, было очень приятно услышать, что у них всё в порядке. — То есть, о последнем их альбоме вас спрашивать бессмысленно?... — Абсолютно. — Тогда вернёмся к вам. Первой вашей группой была «Frau Suurbier». Расскажите немного о ней. — «Frau Suurbier» начиналась как хобби. Как говорится, ничто не предвещало. Я, Михаэль и Томас вместе играли в юношеской футбольной команде. Мы очень хотели играть в футбол. Но…что не дано, то не дано. В конце концов, наш тренер сказал, что сносных игроков из нас не выйдет и посоветовал заняться чем-нибудь другим. Мы только что окончили школу, нам было по восемнадцать лет. Нам очень хотелось производить впечатление на девушек. А как легче всего производить на них впечатление? Играть в рок группе! Тем более, что кое-какой опыт у нас был. Михаэль играл на гитаре уже три года, я на басу два, а Том на своих ударных один. Но мы играли не особо напрягаясь. Встал обычный в таких случаях вопрос: где играть? Нам повезло, у нас в репертуаре были медленные песни, вроде «Yesterday», и нас стали приглашать играть на школьных вечеринках. И тут Том совершенно случайно познакомился с владельцем пивной. Ему в его летний пивной сад потребовалась живая музыка. Он нас прослушал, сказал, что наша игра так себе, но под пиво пойдет. Платить он нам не будет, будем работать за выпивку. Мы были в восторге. — Почему? — Как почему? — удивился собеседник.— До этого мы играли совсем бесплатно. Заодно было куда пригласить девушку и похвастаться своей замечательной игрой. «Битлз» не очень подходил к атмосфере пивной и мы решили разучить что-нибудь новенькое, сделать несколько каверов. Первым номером должен быть был кавер… но я, убей бог, не помню на что. В день самого первого нашего выступления мы пришли на час раньше и всё подготовили заранее. Я нервничал больше всех и, выходя на сцену, споткнулся, упал, запутался в проводах, потом уронил стойку микрофона, микрофон выпал и я долго его искал. Это было ужасно. Хуже позора не бывает. Зал с возрастающим интересом следил за моими действиями и подбадривал меня криками. В конце концов, я нашёл злосчастный микрофон и отдал его Михаэлю. Он объявил: «Сейчас мы споём вам печальную песню!» Это он имел в виду наш новый кавер. Лучше бы он этого не говорил! В зале буквально загоготали. А смех, знаете ли, заразителен. Я пытался смотреть прямо и играть с серьёзным лицом, потому что песня была серьёзная, но губы у меня всё время тряслись. Том спрятался за своими ударными и там откровенно ржал. Хуже всего было Михаэлю: он пел и давился от смеха. Добавлял, так сказать, краски, в этот полный бардак. Но проводили нас бурными аплодисментами и потом каждый раз просили: «Спойте печальную песню!» Через неделю Михаэль нам сказал: «Печальные песни нам что-то не удаются. Публика ржёт! Надо менять репертуар.» А тогда был в большой моде Отто Ваалькес* и нам всем он очень нравился. — Я тоже люблю Отто! — оживилась журналистка. — Сейчас он уже старенький, а раньше отжигал будь здоров. Мы посмотрели как он поёт «Mein kleiner grüner Kaktus» и тоже решили её спеть. Это был успех, да ещё какой! Всё! С этого момента больше никаких печальных песен мы не исполняли. — А как появилось название группы? — Тоже позаимствовали у Отто. Он играл законченную дуру по имени фрау Suurbier. Мы решили развить эту тему. Наша группа была мафиозной семьёй, целым кланом, прямо как в «Крёстном отце». Мы все стали носить фамилию Suurbier. — Кто это придумал? — Михаэль. Он обожал «Крёстного отца».Его любимым выражением было: «Ты просишь меня, но просишь без уважения!» Потихоньку мы сделали себе имя. Нас стали приглашать петь в другие кабаки. Чтобы нас куда-нибудь не сманили, наш хозяин стал платить нам по десять марок на человека за выступление. Это было очень прилично. Потом у нас появились свои песни. И наконец, нас пригласили выступить в клуб «Tempodrom». — Неплохо для начинающих. Это было этапом в развитии группы? — Нет, мы там не понравились. Там сочли, что мы поём идиотские песни и больше нас не приглашали. Нас это не сильно огорчило. У нас была своя аудитория и мы могли позволить себе роскошь не подстраивать ни под кого. Единственное путнее, что мы оттуда вынесли — это знакомство с «Die Toten Hosen». Они выступили сразу после нас. — Вам понравилось их выступление? — Я помню только Кампино. Это был какой-то клубок энергии. Мы не успевали за ним следить, хотя вертели головами во все стороны.Он, кажется, поставил своей задачей быть одновременно в пяти местах. В конце концов, он запрыгнул на ударные, поднял ноги и в таком положении пел. Том с ужасом всё это наблюдал, а потом сказал: «Может мы и идиоты, а этот так точно совсем сумасшедший». — Но вы потом работал с ними над их студийным альбомом? — Да. И Зани я стал благодаря Кампино. Как-то раз он мне сказал: — Ханс Рунге звучит скучно. Это имя больше подходит к какому-нибудь добропорядочному бюргеру! Журналистка засмеялась. Герр Рунге кивнул головой. — Да, да, он как в воду глядел. А у него был как раз период, когда он на концертах разбрасывал конфетки «кампино бонбон». Его за это и прозвали Кампино. Я ему говорю: — А тебя-то самого как зовут по-настоящему? Он гордо мне ответил: — Я вспоминаю свое настоящее имя только тогда, когда расписываюсь в получении денег! — Ну, — говорю, — хорошо, Зани тебя устраивает? Зани от конфет «зани бонбон»*? — Зани его устроило? — Целиком и полностью. Он потом ещё и подбивал меня разбрасывать на концертах эти конфеты. Но я на это не пошёл. Мне было жалко публику. «Зани бонбон» редкостная гадость. Я их всегда терпеть не мог. Короче, у нас было всё хорошо. И тут вдруг у Тома полностью поменялись планы. Мы ему говорим: — Что же ты с нами делаешь? Ударника мы не найдем, к нам никто не пойдёт, с нами никто дела иметь не хочет, у нас плохая репутация, все думают, что мы законченные придурки. Том говорит: — Мне посоветовали одного ударника, я с ним поговорил, он сказал, что это ему не мешает. Он говорит, что он и сам придурок. — Нам не выбирать, давай, приводи своего придурка. Придурка звали Дирк Фельзенхаймер. — Бела Б.? — удивилась журналистка — Он самый. С самого начала работы с ним у нас начались чудеса, да такие, что мы просто руками разводили. — Например? — Например… Около нашей студии находилась булочная. Там были очень вкусные булочки с лимоном. Как-то раз мы туда пришли практически к закрытию. Девушка продавщица нам довольно неприветливо сказала, что она уже всё убрала. Мол, вы опоздали, приходите завтра. Тут в булочную зашел Бела и вежливо сказал ей: «Добрый вечер». Девушка посмотрела на Белу и вдруг спросила: «Сколько булочек вы хотите купить?» Он ответил: «Шесть!» Она Беле: « Булочная всё равно сейчас закроется, я предлагаю вам купить шесть булочек по цене двух!..» Мы буквально остолбенели. А Бела взял булочки, расплатился и сказал «спасибо» таким тоном, что она покраснела от удовольствия, как будто он сказал ей невесть какой комплимент, и говорит: «А вам я дарю ещё две булочки просто так!» Бела действовал на девушек как валерьяна на кошек. — Вы считаете, что он стал популярен только благодаря своей харизме? — Этого я не говорил. Я считаю, что любой группе был бы чрезвычайно полезен человек, умеющий нравиться девушкам. — Вы прекрасный рассказчик, — невольно сказала журналистка и сразу же пожалела о своих словах. Лицо Ханса Рунге мгновенно стало замкнутым лицом бизнесмена, привыкшего взвешивать каждое своё слово. — Извините, я увлекся. Разумеется, вам не стоило всё это записывать.Вы можете кратко, не вдаваясь в ненужные подробности, написать, что это было несерьёзно, что собственно и соответствовало действительности. — Ну, а когда стало серьёзно? — С появлением Белы Б. Он играл гораздо лучше, чем Том. И мы, в знак того, что наше хобби закончилось, торжественно переименовали группу в «Die Suurbiers». — Почему же вы ушли? Ханс Рунге усмехнулся. — Фарин и Бела были очень убедительны. Сулили золотые горы. И нужно отдать им должное. Они исполнили все свои обещания. Мы действительно стали невероятно популярными. — Значит, рассказы о том, что вас выбрали басистом, потому что у вас была собственная репетиционная база и собственные мощные усилители недостоверны? Герр Рунге улыбнулся и откинулся на удобную спинку кресла. — Да, всё это у меня было. Я вообще был самым богатым из нас троих. — Бывшие коллеги часто вас называют:» тот, у кого была машина». Герр Рунге кивнул с довольным видом. — Да, и машину не отрицаю! А была ещё одна и по тем временам шикарная: фольсваген цвета стали с четырьмя дверями. Четыре двери — верх тогдашней роскоши! Такие были только у начальства. — Именно поэтому они захотели работать именно с вами? — Поэтому, а может быть ещё и потому, что Михаэль и Ян Веттер учились в одной школе.Так что с Фарином я познакомился ещё раньше, чем с Белой. Вы этого не знали? Отлично! Теперь знаете. А машины мне всегда нравились. Но разным людям нравится разное, так ведь? Фарин, например, хотел посетить чертову уйму стран, а меня вполне устраивал отпуск в Германии. — Вы и теперь проводите отпуска в Германии? — Во всяком случае, на Рождество я всегда езжу к родителям. Но кто мог знать, что так получится? — Бойтесь своих желаний? — Скорее, бойтесь что-нибудь сболтнуть ненароком, — задумчиво сказал герр Рунге.— Я знал одного парня. Мы вместе встречали Новый Год и он сказал: «Хочу чтобы в следующем году у меня была интересная жизнь». И она действительно была у него интересной: сначала скоропостижно скончался дядя, потом потерял работу отец, а потом слегла с инфарктом мать. Весь год у него прошёл невероятно интересно! У меня тоже как-то раз была такая ситуация. Возможно, это суеверие, но я стараюсь не разбрасываться словами. — Вы нравилось в «Die Ärzte»? — Это было потрясающе! — Почему же в таком случае вы ушли? — Я этого не хотел. Я учился в Свободном Университете Берлина. Но уже на втором курсе я понял, что две группы и университет я не потяну. Я подал прошение на академический отпуск. Пять раз мне его удовлетворяли, а на шестой раз пришла бумага с предложением определиться. Мне ужасно не хотелось определяться и я попытался как-то вывернуться. По правде говоря, сторонником моего дальнейшего обучения был мой отец. Он мне сказал: «Закончи университет, а потом делай, что хочешь». — Стандартная ситуация. — Да, ничего нового. Он не верил в моё будущее как музыканта и считал, что надо подстраховаться. Я рассказал Фарину и Беле о моих затруднениях. Я рассчитывал, что мы подстроимся друг под друга, хотя бы во время сессии. Но они наотрез отказались. Их возмутил сам факт, что я готовил себе запасной аэродром. Они-то за собой сожгли все мосты. Так что их отказ был вполне понятен. Мы не пришли к общему знаменателю и мне пришлось уйти. —Я встречала и не раз утверждения, что вас выгнали из «Die Ärzte» за неподобающее поведение и вы расстались врагами. Как вы к этому относитесь? — Люди, распускающие такие сплетни, мне глубоко отвратительны.Я не могу сказать ни одного плохого слова ни про Фарина, ни про Белу. Как впрочем и о своих товарищах из «Die Suurbier» и «Die Toten Hosen». —«Die Suurbier» тоже до сих пор существуют. — Вот это да! Вы серьёзно? — Вполне. Также как и «Die Toten Hosen» — За этих я совершенно спокоен! Они будут существовать вечно! — Они считают, что вечно существовать невозможно, поэтому они купили участок на кладбище в Дюссельдорфе. Для всех, кто работал с ними. Вы, наверное, тоже можете претендовать на место там. — С вашего позволения, я хотел бы ещё пожить! — Вы бы хотели увидеться с кем-нибудь из ваших бывших коллег? — Нет. Я хочу их помнить такими, которыми они были раньше, много лет назад. — Вашему сыну четырнадцать лет. Он интересуется панк роком? — Нет. Он равнодушен к музыке. Нынешнее поколение гораздо практичнее, чем наше. Он хочет стать инженером проектировщиком. — Он смотрел фильм «Richy Guitar»? — Да, смотрел, сказал, что окончательно убедился в том, что музыка — это не профессия. — Вы не жалеете, что так всё сложилось? По общему мнению, вы сами испортили себе карьеру. Вы были очень многообещающим музыкантом. — Зато я сейчас очень многообещающий бизнесмен. В филиале, который я возглавляю, работает 55 человек. — Чтобы вы хотели сказать нашим читателям? — Ничего, я никогда не был моралистом. — У вас есть какие нибудь пожелания к нашей публикации? — Да. Я не хочу, чтобы в тексте фигурировала моя нынешняя фотография. — Почему? Вы прекрасно выглядите! — Слышали про австрийскую императрицу Сиси, самую красивую женщину своего времени? После сорока лет она запретила себя рисовать и фотографировать. — Она же была женщина! — В некоторых вещах мужчины и женщины удивительно похожи друг на друга, не замечали? Журналистка нажала на значок «сохранить», потом «выключить» и закрыла лэптоп. — Большое спасибо, что нашли для меня время. — Пожалуйста. Мне было приятно вспомнить молодость. Ханс Рунге проводил её до двери и галантно распахнул перед ней дверь в коридор. — Всего хорошего, — вежливо сказал он и вернулся обратно к себе в кабинет. В кабинете было душно или так, по крайней мере, показалось Хансу Рунге. Он опустил жалюзи, включил вентилятор, снял душащий его галстук и расстегнул верхние пуговицы у рубашки. Потом подошёл к сейфу, в котором должны были лежать особо важные бумаги, набрал комбинацию цифр и отворил дверцу. В сейфе не было ничего, кроме коллекции дисков «Die Ärzte». Там было всё, что они когда-либо выпускали, включая «Die Ärzte (Best-Of для Японии») который распространялся только в Японии, все диски секретных туров, и даже полный раритет CD «Die Ärzte & Garlic Boys». Бумага в сейфе была только одна. Это была выписка из банковского счета о переводе 10 тысяч марок и копия расписки, что сумма полностью получена, которую он когда-то отправил Фарину.