Let go

— Что-то мы давно никуда не выезжали, как думаете? Прошутто улыбнулся, перелистывая страницу газеты. — Мне что-то опасно куда-то «выезжать», не думаешь? Девушка немного смутилась, отсекая садовым секатором веточку розмарина. — Ну мы могли бы… Тихо. Хоть на машине. Мужчина медленно вздохнул, возвращаясь к газете и чуть нахмурил брови. — С моим-то состоянием. — Или на корабле. На Капри, или Сицилию. Или, скажем, Сардинию.

***

— Знаешь, на Сардинии так хорошо, — говорит Прошутто почти шёпотом. Он встаёт, ставит почти пустой стакан с американским виски на пробковую подставку и выходит из-за стола. В круглом стекле влажно стучат полурастаявшие кубики льда. — Насколько? Музыка звучит так утробно, будто бы играет не из музыкального центра в углу комнаты, а в подкорке, она звучит так, будто является частью его самого. Прошутто щёлкает портсигаром и затем зажигалкой, закрывает глаза и выпускает клуб дыма. — Там совсем нет людей. Прош едва отставляет носок ботинка, поднимает голову. Плавно покачивается в такт мерному созвучью гитары и ударных. Да, может в Ризотто и нет той грации, как в Прошутто. — И правда, хорошо. Ризотто смотрит на него и чувствует то, что, наверное, должен. Его жесты, его поднятая вверх голова, его чуть смятый под вечер воротник жёлтой рубашки, его теплящиеся в медном свете лампы мягкие волосы, его острые носки ботинок, даже его оттопыренный мизинец руки, держащей сигарету — больше ничего не важно. Больше ничего не имеет смысла. Больше ничего он не может знать лучше. Больше ничего не может быть ему дороже. Под диафрагмой что-то тянет, Ризотто хочет встать, но только смотрит. Да, может Ризотто и не любит танцевать. — И солнце там тёплое. Теплее, чем в Риме. Ризотто знает, что Прош его даже не пригласит на танец. Будет сам плавно двигаться, передвигая ноги и покачивая бёдрами в едва заметный такт. Выпустит ещё пару клубов дыма, не откроет глаза, будет подпевать одними губами. Да, может Ризотто даже умеет танцевать. — Не верю. Солнце везде одинаковое. Прошутто улыбается, обнажая зубы. — Не правда. Неро встаёт, подходя вплотную, отставляя стакан также в сторону. Отсюда, с тридцати сантиметров, слышен одеколон Прошутто, пробивающийся сквозь табачный запах. Рука мужчины ненавязчиво проскальзывает в широкую ладонь Ризотто, сжимает. Лицо становится ближе, Прош дышит в самые губы, целует в их угол. Разжимает руку, отстраняется. На Неро не смотрит совсем. Продолжает улыбаться. Да, может в Ризотто манер нет ни грамма, и от элегантности Проша уже тошнит. — Уж на Сардинии и в Риме точно. Неро останавливает его уж совсем безбожно — поток седо-серого дыма обрывается, когда он склоняет голову. Когда его губы замирают на губах Прошутто, пол под ними чуть слышно скрипит. Когда Прошутто не глядя вдавливает рдеющую искру на кончике в мутное стекло пепельницы на столе, в горле начинает горчить. И только когда Прош отвечает, под своими пальцами на его лице Ризотто чувствует растекающийся янтарь. Их губы размыкаются, Прошутто сжимает его руку, шепчет: — Тогда обязательно съездим туда вместе, чтобы ты убедился в этом сам.

***

Что-то внутри затрещало по швам, безнадёжно пошло трещинами, в голове по сосудам хлынула не кровь, а стеклянная крошка. — Нет, Мими. На Сардинию не хочу.