Золотые колосья

-С…сынок, эт..то тебе.- неуверенно и робко проговаривает седая морщинистая женщина, протягивая костлявой рукой старый желтый пергамент с посланием, стоящим жизни.-Это повестка, ты идешь на войну-слова даются ей с тяжестью и болью, оседающей с каждой секундой на душе. Хрустальные старческие слезы уже во всю текут по лицу из когда-то улыбающихся глаз. -Мам, как.. это же?- с недоумением смотрит на нее родной сын, совсем еще не понявший, что это не шутка и не ошибка, это реальность, жестокая и рвущая внутренние органы, уносящая твердою поверхность из под ног, а то и воздух из легких выбивающая, не дающая и шанса убежать. Ей не важно, как быстро ты несешься, как сильно стараешься, как желаешь жить, как плачешь и как страдаешь, ей нужен ты, от костей до каждой кожной клетки, весь полностью. Она хлещет твою силу во всю харю, не давая подумать и ориентироваться. Ты жалок пред ней и всегда будешь, кем бы ты ни был, и как бы сильно ты не любил.

***

-Командир, срочно докладываю, на нас направили ракетоносец, по нашим координатам выпустят ракету с уроном в 500 метров. –вбегает молодой солдат, запыхавшись поправляя оружие. -Хорошо, сообщи всем сейчас же, что бы собирали припасы и шли дальше в лес, мы постараемся убежать от нее. Через сколько она прибудет?- вкрадчиво спрашивает седой крепкий мужчина. - Четыре часа, сэр.- быстро тараторит парень, смотря с диким страхом на мужчину. -Хорошо, мы должны успеть, расстояние не такое большое.- договаривает он, пихая между зубов сигару и закуривая.

***

-Ты любишь меня?- смеясь, совсем не скрывая искры в глазах, спрашивает Сынмин, держась так крепко за руку парня, что, возможно, оторвет. Небыстрым шагом прогуливаясь по лесной тропинке, хихикая и впервые ощущая себя счастливым за эти несколько месяцев кровопролития и внутренностей солдат и знакомых. У них мешки под глазами темные, мозоли на руках, от постоянной носки тяжелых винтовок, на голове беспорядок, а форма вся помята, с старыми впитавшимися пятнами крови и мазута. Кожаные сапоги стерты до дыр, все в грязевых разводах, ходить больно и неудобно адски, до крови ткань, растиравшая кожу, абсолютно не тревожит измученных парней, они давно приучились, смирились вовсе. Привыкли не спать, сутками дежуря, привыкли видеть трупы, которых таковыми не назвать, лишние ошметки мяса и серой грязи, привыкли таскать припасы килограммами , привыкли почти ничего не есть, настолько исхудав, что одежда свисает, вовсе привыкли, что прогулка по лесу для них, как поездка в другу страну, где нет воин и страха, текущего в жилах ртутью. Абсурд, что волшебным и прекрасным кажется поле, которое мирно себе живет, не видя войн и бед, не ощущая боль и развиваясь колосьями на ветру беззаботно, совершенно заспанно. Хотелось бы стать одним из колосьев, ведомых ветром, не думать, не ощущать, не видеть, не слышать, не чувствовать всей той боли, что предназначена тебе. -Да. На ощупь они мягкие. Контраст мозолистой руки Джина и мягких перьев растения-сильнейший. На небе хмурые и пасмурные тучи выплывают с северной стороны, приветствуемые и преследуемые сильнейшим ветром и легким громыханием. Скоро будет дождь. Кажется, от этого утверждения легкие сами наполняются мятным воздухом свежести, обволакивая легкие, давая время подумать о чем угодно, освобождая, кажется, в эту минуту от всех грузов тяжелой реальности, давай волю боли и крику, раздирающему горло. Вот только кричать не хочется совсем, не сейчас, не когда так тихо. Парни аккуратно садятся на мягкие стебли колоса, придавливая их ногами, держась за руки так же крепко и сильно. Они молчат, не произнося ни слова, как будто рты зашиты. Просто хочется тишины, хотя бы сейчас, ведь перепонки уже лопнули от свистящих звуков бомбардировки. Парни хотят хоть на минуту слиться с полем и почувствовать себя ничем и никем, только стеблем, только зерном, мелкой частицей мира. Крошкой на планете, никого не волнующей и не касающейся. Они хотят быть вместе, здесь, в поле, в тишине, покое, с улыбками на лицах, похожую на дикое и выходящее из -под контроля сознание, граничащее с сумасшествием и безумием, которое приливает в мозг. Руки уже вспотели, ноги затекли в одном положении, но они сидят, смотрят, на уже нашедшие и очернившие синее небо тучи. Молча плачут, кажется, без слез, и не от боли, не от страха, безысходности, или слабости. Плачут от облегчения и тишины. Боясь потерять ее, плачут, тоскуя по спокойствию в их сердцах. Они боятся за друг друга, совершенно не думая о самих себе, крича в душе, разрывая сердце и сосуды, нехотя отпускать друг друга. Крепко, до крови цепляясь, в попытке найти свое сознание и не сойти с ума, совершенно не понимая, что это невозможно. Глаза у Хенджина красивые, темные, глубокие, свистящие и блестящие, полные надежды и любви. Страха нет, нет и боли. Есть трепет, наплевательское отношение к своей судьбе, и внимание к судьбе рядом сидящего. Под черными омутами мешки впадают в кости, ведь худоба дает о себе знать. Хоть под глазами и впадины, сильнее Марианской, но они все горят огнем, а щеки ни разу не бледные, красные и такие же большие, как в самом начале пути непонятного. Он высок, красив, а черный вороньи волосы челкой спадают лепестками на глаза, тут же подхватываемые уже пришедшим ветром, лаская кожу щек и в этом непосредственном и случайном действие столько нежности, что сердце находящегося рядом ухает и лопается петардами внутри, обжигая все кровью, горящей и теплой. Хенджин перестает смотреть на тучи, поворачиваясь к предмету его обожания, который прямо сейчас бесстыдно и открыто рассматривает его своими слезящимися щенячьими янтарными глазами. Теперь очередь Джина смотреть на напротив сидящее произведение искусства, нарисованное, не меньше, Рафаэлем Санти, так утонченно и нежно, цепляющее душу. Сынмин нежен, как фиалка, сиренью распустившееся на летнем влажном закате. Глаза его, как омут вечный, не мрачные, но топящие, заставляющие тонуть каждую минуту свободного времени, убивают тебя, а ты и не против, опускаешь руки, даешь себя захватить, пожевать. Быть съеденным Хенджин готов, как никогда, в своей жизни, ни разу не хотел так умереть не из-за чего, как из-за глаз Мина. Быть пожранным, до костей, лишь бы не достаться судьбе, или того хуже, реальности. Разъяренная она будет искать везде, но не найдет, забудет, отпустит, а Сынмин будет держать, все это время будет держать, крепче любой зависимости, наркотика. Вцепится всем, чем может: зубами, руками, ногтями, но не отпустит. У Мина красивые губы, красивые щеки и скулы, форма лица, родинки, руки, глаза, пальцы, все… Все, что сейчас видит перед собой старший, красивее любого заката, вкусней любого торта, лучше любого секса, нежнее любого цветка, прекраснейшее из прекраснейших. Его поцелуи, все равно что обезболивающее, болеутоляющее. Все пройдет, только он прикоснется, все скроется, лишь он притронется, даже сильнейшие муки ему подвластны. Таков он, внутри черная дыра, поглощающая души, а снаружи нежнее лепестков бархатистых. Таков он, силен, но нежен. Таков и Хенджин, слаб, но мускулист. Такие они оба, жрущие друг друга, дополняющие, посильнее безумия и любви, идущие в ногу, рядом, за руки с кровяными мозолями. Им не нужен остальной мир, остальные люди, снующие туда- сюда, и даже не понятно за что они борются. Им не нужно ничего, кроме друг друга, кроме любви, и сумасшествия. С неба капают слезы бога, моча одежды войск, оставаясь каплями свежими на теплых красных щеках парней. Хенджин приподнимается, будто бы глотая дождь всем телом и хотя потонуть в нем, впитать его в себя полностью, тянет за собой Сынмина, который тоже легонько приподнимается на затекших ногах, становясь бок о бок с олицетворением умалишенности. Они поднимают тяжелые чугунные головы, смотря куда-то в тучи, всматриваясь, ища будто бы у неба его сокровенные мысли, пронюхивая и пропитывая каждый уголок. Пахнет свободой, лезвиями проникающей в сердца, грея себе там отдельно сокровенное местечко, заявляя свои права. Дождь перерастает потихоньку в ливень, мешая моргать, или хоть что-то видеть, попадая каплями морозными в хрусталики, скатываясь по вискам. Они просто стоят так, дальше обмокая и пропитываясь запахом травы, смотря далеко в тучи, дыша прерывисто, с травяным запахом в легких, смаргивая все те же капли. Волосы мокрые, липнут ко лбу, закрывая обзор, но он им уже не особо-то и важен. Они слышат, слышат этот тарахтящий звук. По небу мчится военный ракетоносец серого металлического цвета, крепкой наружной оболочкой. Он рассекает воздух, направляясь в сторону парней, летя так быстро, как только возможно, громыхая и перебивая звуки нарастающего грома. На нем красивой эмблемой светится вражеский знак, явно не предвещающий ничего хорошего. Снизу кабина начинает раскрываться, медленно и не торопясь, совсем не кажущейся опасной. Сынмин вздыхает глубоко, отпуская последний груз и бремя, что держат его уже почти 9 месяцев военной службы, улыбаясь искренне и не притворно, да так, словно весь мир сейчас ничто, не важен и не нужен, будто сейчас он не на войне, а на прогулке, смеется, кружится и носится по тропинке лесной, не чувствует боли, отчаянья, или чего там еще должны ощущать люди, в которых живет страх. Он поворачивается полностью в Хенджину лицом, обращая внимание теперь на него, парень тоже кинул взгляд на плывущее в небе спасение, улыбаясь так душевно и добродушно и смотря с любовью и кидая оплот спасения, раздирая своими угольными зарницами, с родинкой под глазом, что у Мина душа рассыпается на кусочки, а ноги чуть-ли не подгибаются, еле пытаясь устоять на золотистых колосьях, ногти на пальцах ног остро впиваются во внутреннюю ткань ботинок, сдирая ее, пытаясь таким методом взять себя в руки. Парни пожирают и тонут друг в друге, они, те, кто не боится ничего, кроме потери друг друга. Те, у кого душа не захламлена корыстью, жадностью, жаждой денег, эгоизмом, страхом смерти, и другими не значащими ничего мыслями. Они открыты и свободны, теперь уже никто не закроет их души, они станут колосьями, чьи стебли будут покачиваться на ветру в поле, они будут одним единым золотистым колосом, навсегда и вместе. Трепещущая улыбка, ждущая и ожидающая конца, который не пугает. Они уверены, они останутся вместе, несмотря ни на что. Мокрая болотная одежда стягивает молодые тела, сковывая движение, но это ни капли не мешает Хенджину прижаться шершавыми потресканными и пухлыми губами, в мягким, ласкающим губам Мина, тонуть в теплоте, и неге, распространяющейся по всем кровотокам, протекая через сердце, селясь там навсегда. Обхватывая младшего за пухлые щеки, ощущая под длинными холодными и тонкими пальцами румяное тепло родной кожи, проводя большим пальцем по скуле, прикрытым дрожащим векам, маленькому ушку, за волосами, гладя пшеничные лепестки волос, ощущая щекотание на пальцах. Поцелуй нежный и говорящий намного больше, чем можно высказать словами. Кричащий о любви и вечном обещании находится всегда рядом. Будящий пульсацию во всем исхудавшем теле, помогая отшвырнуть всю тупую боль и окунуться в друг друга, как в бассейн, полный любви и защиты. Им не нужно слез, страха или жалости, как и сомнения. Они все уже решили, и это их выбор, совместный. Они разрывают покрасневшие теплые губы, дыша сперто немного. Все так же улыбаются, не веря до конца, но все же ощущая реальность происходящего. Хенджин мягко прижимает маленькую тушку Сынмина к себе, обнимая так крепко, но в то же время сквозя прекрасной нежностью, как будто подсознательно хотя слиться в одну картину, вечно играющую своими красками. Рукой ласкает полосы, пропуская сквозь свои пальцы мягкое пшено, наклоняясь и вдыхая полной грудью теперь уже не запах дождя и сырости, а запах молока и меда, вместе с военным маслом и грязью, абсолютно не мешающими насладиться обволакивающим запахом дома. Мин прижимается ухом к груди Джина, дыша рвано, волнуясь немного, и это не боязнь, просто волнение легкое, предвкушение, что аж желудок наизнанку выворачивает. Слухом улавливая легкое и ровное сердцебиение Хенджина, стук его большого сердца такой ровный и легкий, вселяющий спокойствие. Вдыхает теперь уже он, дышит Джином, дышит пылью дорог, табаком, и хозяйственным мылом, что так вписывается в эту смесь запахов. Невольно Сынмин задумывается о том, как прямо так же слушал его сердце, лежа на его полуголой груди на этом же поле глубокой звездной и прохладной ночью. Как он прислушивался к этому стуку жизни, улыбаясь и ощущая полную заботу и легкость своего сердца. Так и сейчас, все уходит на второй план, ведь вместе с ним самый любимый человек, и его частичка души. Он не будет ни о чем думать, кроме него, кроме его звука жизни.

Ту-дум-Ту-дум-Ту-дум…

В мгновение ока ракетоносец уже оказывается совсем близко к ним с полностью распахнутым люком, в котором можно заметить совсем небольшую ракету, наносящую минимальный урон. Совсем ничего ему нужно, чтобы зажмурить большие глаза, путая ресницы. Сынмин закрывает их, не в силах видеть пламя прожигающее его тело. Хенджин же, встречает его прямо воочию, толкаясь за присвоение рядом жмущегося комка любви. Хван само безумие. В углях полных любви и силы отражается оранжевые языки и ошметки, попадающие в черный хрусталь, но он не смеет закрыть глаза, не посмеет. Вжимаются друг в друга еще сильнее, делясь теплом и поддержкой, любовью и силой. Силой ощутить тяжесть рядом, громкий свист, звук тяжелого приземления и горячее пламя, окутывающее все тело, и обволакивающее сердце. Вспышка адской боли, выбивающей воздух из легких, сжигающая и разрыхляющая кости, мышцы и кожу, превращая в пар слезы, которые успел обронить Сынмин. Это мощно и уносит, не давай ногам устойчиво стоять, отрывая от земли. Сливаясь в один уголь, кричать хочется, как никогда, но просто невозможно даже рот открыть. Хенджин и Сынмин знают, что это скоро пройдет, скоро прекратиться адское пекло терзаний и помешательства, и останется только ветер, да поле. Они ощущают друг друга до самого конца, любят друг друга до самого конца. Не отрываясь, разрываются в клочья, пока не сгорят дотла, как тростинки. Вокруг поражается все поле, сжигая пшено и стебли золотистого колоса, оставляя черным углем дыру, чернеющую сгустком, спаленным золотом и двумя чистыми едиными душами. Теперь они ветер, и ими будут ведомы такие же золотые колосья, как и они сами. Они превратились в дымок, пылающий и уносимый ветром, сквозь все пространство, они вместе, они одно перо пепла, до сих пор горящее сквозь потоки воздуха. Они лепестки сгоревших тел, и они знали, что останутся, и плевать, что они не колос, они вместе и одно единое. Они такие же нежные два пепельных лепестка, как и их вечная неугасаемая любовь.