Расскажи мне о своих слабостях

Цзиян проверяет время: в Пекине второй час пополудни. Жаркий конец сентября растекается в безветренном воздухе, в пыльном, дрожащем мареве, клубится масляным паром над лотками и киосками и чёрными лужицами полимеров блестит под носками дизайнерских туфель. Цзиян не глядя швыряет пластиковый стаканчик из Старбакса в ближайшую урну и надеется, что попал, и набирает вспотевшими пальцами сообщение Яньлэю

извини, сегодня не могу

потому что девять минут назад, в 13:14, на солнце, должно быть, случилась магнитная буря, или встали в ряд звезды, или Хаосюань совсем двинул крышей, иначе как объяснить Ливер - Ман Сити, 8 вечера, в нашем баре. ты как? Девять минут назад у Цзияна в руке был стаканчик Колд Брю, гранде, с кубиками льда и всего пять килокалорий, который он терпеть не может, но покупает каждый раз вместо любимого латте, ведь Хаосюаню нравится, и которым он подавился, читая высветившееся на экране телефона уведомление. Девять минут назад Цзиян собирался провести свой последний вечер в Пекине в компании пенной ванны, резиновых уточек и любимого тайтла, прикончить остатки шардоне и лечь спать пораньше. Девять минут назад Цзиян даже не догадывался, что неприметное заведение на углу улицы, где живёт Хаосюань и где они сидели раза три и никогда вдвоём, это наш бар, и когда девять минут медленно, до скрипа в зубах, перетекают в пятнадцать, двадцать, вот теперь Цзиян открывает вичат и

ты меня ни с кем случайно не перепутал?

Хаосюань не читает минуту, две, десять, и Цзиян бесится, он не любит, когда его бьют его же оружием. Он упрямо шагает по едким, плавящимся полимерам, морщится, чувствуя во рту жжёный привкус пяти килокалорий, и видишь, гэгэ, на что я готов ради тебя? Гэгэ не видит, как симпатичный парень в сланцах от гуччи провожает его липким взглядом, и Цзиян в своих тесных туфлях, в своей вызывающе-прозрачной рубашке бесится ещё сильнее, поджимает губы, фыркает себе под нос, почему он пялится на меня, а не ты? Наконец пиликает вичат, сообщение от Хаосюаня хаха помнишь, я обещал, что научу тебя разбираться в футболе? это твой шанс ;)

мой шанс проспать самолёт? у меня вылет в 8 утра

тогда мы тем более должны встретиться, пока ты ещё здесь совместим приятное с… ещё более приятным Цзиян предпочитает думать, что более приятное это он, а не футбол, но, зная Хаосюаня, тот скорее выкинет фото с автографом Джеррарда, чем научится флиртовать. Цзиян вздыхает, покорный судьбе (он уже давно смирился с тем, что влюбился в самого непрошибаемого девственника на свете), и убирает телефон, чтобы просочиться сквозь спешащую навстречу толпу. Через полчаса Хаосюань получит краткое сообщение, набранное будто нехотя,

уговорил

и расплывётся в своей невинной, наивной улыбке и подумает, что Цзияну правда хочется смотреть какой-то там матч, вот же непрошибаемый девственник. Когда Цзиян снова смотрит на часы, в Пекине пять вечера. Душная плёнка сползает с города мягко, как мокрая рубашка соскальзывает с острых плеч на гладкую плитку коридора: прохладную, липнущую к голым ступням. В раскрытые окна затекает солнце, дробится на тонкие полоски жалюзи, и Цзиян отправляется по тёплым, медовым лужицам света на поиски пульта от кондиционера, стаскивая по пути джинсы. Джинсы не хотят слезать, тугие и узкие, они оплетают лодыжки и путаются в ногах, и Цзиян пыхтит и потеет и падает в мягкое диванное облако и там, в серых облачных складках, находит пульт. Через три секунды с треском оживает старенький, доживающий последние дни кондиционер, и упрямые джинсы, испугавшись идущих морозов, отпускают лодыжки и ловким пинком летят прямиком на журнальный столик, в компанию к шуршащим обёрткам и одинокой розе в стеклянном стакане. Кондиционер мерно гудит, заполняя комнату охлаждённым воздухом, а Цзиян лежит в набитом поролоном облаке, всё ещё горячий, усталый, в одних трусах, с подтекающей подводкой и сухими, искусанными губами и делает селфи, которые никогда не отправит, потому что бедный девственный разум Хаосюаня не выдержит вида его голых ключиц, его голых, обтянутых блестящей кожей рёбер и ниже, и бедный неискушённый разум Хаосюаня даже представить не может, о чём сейчас думает голый, влажный, утопающий в вечернем солнце и похоти Цзиян. Цзиян не думает. Он позволяет своим непослушным пальцам скользнуть под белое кружево, я покупаю эту дрянь ради тебя, гэгэ, и тянет ткань вниз, медленно, я знаю, ты хочешь увидеть, что там, и выгибается в пояснице, как ленивый, довольный кот, и плавно разводит ноги, он знает, что красивый, и Хаосюань тоже знает, и смотрит, и раскрывает свои пухлые, с крошечной родинкой справа, губы, и Цзиян хочет эти губы на своём члене. Он ведёт ладонью по животу, едва касаясь кожи подушечками пальцев, и смотрит Хаосюаню в глаза, как ты хочешь меня? скажи. Но Хаосюань молчит, только смотрит на Цзияна блестящим взглядом, и на его невозможных губах цветёт невинная, наивная улыбка. Откуда же ты такой взялся, нежная моя ромашка? спрашивает Цзиян у этого улыбчивого Хаосюаня, но улыбчивый Хаосюань гаснет вместо ответа, и Цзияну приходится заново включить смартфон, не отвлекайся, смотри на меня. Смотри на мои угловатые изгибы, мои острые плавности, смотри, как я слизываю с губ остатки бальзама, смотри, как смыкаются на члене мои тонкие пальцы. Ему трудно дышать, как будто пальцы смыкаются на горле, и вязкое облако под ним намокает от пота, и улыбка Хаосюаня кажется ему жестокой. Он свайпает вправо, и вместо дурацкой улыбки Хаосюань показывает ему свои ключицы в неприлично глубоком вырезе простой белой майки, и родинку под ключицей, тоже справа, и темнеющие под тонкой тканью соски, и Цзиян стонет от сводящей ноги тяжести и дрочит на полуразмытое селфи, которое Хаосюань сделал только для него, и ему всё ещё немного стыдно и от этого хочется ещё больше. Он обжигает прерывистым дыханием экран смартфона, когда мог бы дышать в твои губы, дышать на кончике твоего члена. Он думает о родинке под ключицей, которую хочется лизнуть, целовать до лиловых, налитых синяков, а потом удовлетворённо смотреть, как Хаосюань прячет под воротом кофты следы его губ. Представляет его руки: с выпуклыми прожилками вен на предплечьях, с красивыми запястьями, с длинными, ровными пальцами, которые просто созданы для того, чтобы трогать Цзияна под его белым кружевом, касаться неумело, но нежно, как должен влюблённый. Цзиян хочет взять влюблённые пальцы Хаосюаня в свой влюблённый рот, почувствовать, как они, скользкие от слюны, гладят его губы, изучая, запоминая, а потом ныряют вниз и касаются твёрдого, горячего. Цзиян стонет его имя низко, утробно, Хаосюааань. А Хаосюань в ответ заглядывает ему в глаза из-под длинных, полуприкрытых ресниц, и твёрдое, горячее в руке Цзияна становится мягким, липким, и на обивке серого облака темнеет влажное, свежее. Он лежит неподвижно, пытается отдышаться, бездумно водя пальцами по длинным ресницам, по пухлым губам, по родинкам справа, пока ему не становится холодно. Серое облако тоскливо скрипит, выпуская из объятий, и Цзиян уходит по солнечным лужицам в ванную, где смывает с себя размазанный макияж и фантазии о невинном, наивном. Потом долго глядится в зеркало, думая о чём-то, на автомате красит глаза, натягивает самое чистое. удачного свидания язвит продинамленный Яньлэй.

удачного свидания тебе с правой рукой

парирует Цзиян и нет, он не видит тут никакой иронии и не видит, что зашёл на велосипедную дорожку. Прямо над ухом визжит звонок, визжит велосипедист: "Свали, парень!" и Цзиян шарахается в сторону, а его телефон летит в другую, выбитый из рук. Хорошо, что мне недавно подарили чехол потолще, успевает подумать Цзиян, прежде чем телефон шлёпается об асфальт экраном вниз, и он сам сейчас тоже шлёпнется об асфальт, хорошо бы не экраном, но его падение, в отличие от бедного телефона, заканчивается в крепкой хватке рук с выпуклыми прожилками вен на предплечьях, с красивыми запястьями, с длинными, ровными пальцами, которые просто созданы для того, чтобы спасать Цзияна после аварий с велосипедистами. – Поймал, – выдыхает Хаосюань, и его глупая улыбка патокой сочится с губ, и его миндальные глаза сияют мягким янтарным светом, и его густые вихры вспыхивают алым в догорающем пламени вечерней зари. – Поймал, – соглашается Цзиян, купающийся в янтарном свете, в тягучей патоке, и поднимается на ноги, и Хаосюань тут же убирает руки, словно обжёгся, глупый, не отпускай меня. – Опять не смотришь, куда идёшь, – журит ласково, строгий гэгэ. – Однажды ты себе что-нибудь расшибёшь, дурашка. Цзиян дует губы, игриво, он дурашка, он заглядывает в миндальные глаза и кокетничает: – Только если Сюань-гэ не будет рядом, чтобы снова спасти меня. Он снова ходит на грани, любит, когда Хаосюань смущается от его невинного флирта, прикрытого тонкой, двусмысленной вуалью. У того на лице написан сложный мыслительный процесс: что это значит? он шутит? а вдруг не шутит? зачем поправляет волосы? (русые пряди блестят между бледных пальцев) зачем так часто хлопает ресницами? (глаза крашеные, как всегда, красиво) матч скоро начнётся, у Ливера хороший сезон, но противник серьёзный, кто же победит сегодня? А Цзиян думает, может, и хорошо, что ты такой непрошибаемый девственник, другой бы уже давно всё понял и, скорее всего, набил бы мне морду, но не ты. – Я постараюсь, – отвечает наконец Хаосюань и открывает перед Цзияном тяжёлую металлическую дверь, заботится о его слабых лапках, и Цзиян проходит вперёд с благодарно-надменной улыбкой, всё правильно, так и должно быть. Они занимают столик поближе к висящей в углу плазме, успевают как раз перед началом матча. Хаосюань сразу прилипает взглядом к экрану, а у Цзияна – своё шоу, в полноформатном 3D. – Смотри, – говорит Хаосюань, когда поле начинает заполняться игроками. У него на губах пенится светлый лагер, и у него на пальцах крошки и масло от картошки фри, и Цзиян такой голодный. – Человечки в красном – это Ливерпуль, а в голубом – Ман Сити. В красном – Ливерпуль, прилежно запоминает Цзиян и больше не слушает, потому что в баре шумно и Хаосюань наклоняется ближе и его запах, запах соснового мыла (в зелёной обёртке, сорок девять юаней за пачку; у Цзияна дома, под раковиной, штук пять таких) вторгается в личное пространство Цзияна, и его тепло, он горячий, как печка. Цзиян наклоняется тоже и как зачарованный глядит на ломтик картошки, которым размахивает Хаосюань, показывая на экран, что-то говорит, наверное, Цзиян не слышит, но видит, как двигаются пухлые, розовые губы, дай мне облизнуть, дай мне слизать крошки с твоих пальцев. Он делает вид, что ему очень интересно, и, когда Хаосюань смотрит, лижет кончики своих пальцев, тоже в крошках и в масле, посасывает, опустив ресницы, в этом нет ничего такого, Хаосюань вовсе не поэтому отводит глаза и забывает, о чём говорил. Нет, он отводит глаза, потому что на экране красные человечки смешиваются с синими и куда-то бегут, и комментатор тараторит всё громче, и весь бар напряжённо следит за игрой, и кто-то кричит, и Хаосюань бьёт кулаком по столешнице и лохматит пятернёй волосы и досадливо шипит и совсем не замечает, что острая коленка Цзияна трётся о его бедро. – Гол? – спрашивает Цзиян, невинно хлопая ресницами. – В наши ворота, – говорит Хаосюань. Цзиян сочувственно хлопает его по плечу. – Ничего, во втором тайме отыграемся. Хаосюань заливает в себя пенные остатки лагера, и Цзиян смотрит, как плавно движется его кадык, как течёт вниз по подбородку янтарная капля, он не успевает остановить себя. Рука сама хватает салфетку и ловит сбежавшую каплю, касается краешка влажных губ, аккуратно и невесомо. – Спасибо, – роняет Хаосюань небрежно, ведь в этом тоже нет ничего такого, и Цзиян знает, что не должен краснеть, но краснеет. Небеса милостивы к нему сегодня, потому что первый тайм заканчивается почти сразу же, и он сбегает в уборную и плещет на лицо холодную воду и запускает руку в белое кружево, второй раз за день, и думает о девушках, Цзиян, думай о девушках, девушки не смотрят футбол, и от них не пахнет сосновым мылом, у них тонкие талии и кадык не движется плавно, когда они глотают свой лагер, и снова, вспотевшими пальцами

я щас ёбнусь

но Яньлэй молчит, и Цзиян думает ладно, ещё не такое выдерживали, это всего лишь пальцы губы крошки кадык и сосновое мыло и янтарная капля течёт течёт течёт и хлопает дверь соседней кабинки и Цзиян кончает беззвучно, впиваясь зубами в запястье, прямо в белое кружево. Из уборной он выходит чуточку более спокойный, чем нужно, медленно возвращается на место, ловит на себе быстрый взгляд Хаосюаня, знал бы ты, до чего меня доводишь, отвечает улыбкой. Всё хорошо. Красные человечки ещё сорок пять минут пытаются отобрать мяч у синих, но к ним небеса не милостивы сегодня, и Ливерпуль проигрывает со счётом 2:0, и Хаосюань расстроен. – Это только начало чемпионата, ты же сам говорил, что матч не важный, – утешает его Цзиян, который всё же немножко слушал, гладит Хаосюаня по плечу с сочувственной улыбкой. Хаосюань хмурится, поджимая губы, но не убирает его руку и зовёт проходящего мимо официанта и водка с содовой, Хаосюань, серьёзно? Хаосюань серьёзно, понимает Цзиян два стакана спустя. Хаосюань заливается пьяным румянцем и улыбается виновато и жалобно, и Цзиян просит чек, а он устало моргает стеклянными глазами и спрашивает: – Когда ты обратно? – Через две недели, – пожимает плечами Цзиян, – а что? – Я буду скучать. – Правда? – Мхм. – Ты просто пьяный. – Мхм. – Поехали домой? Кивает. Цзиян достаёт телефон, чтобы вызвать такси, и игнорирует сообщение от Яньлэя всё настолько плохо? потому что всё ещё хуже, и они едут вместе по ночным улицам, и голова Хаосюаня на плече Цзияна, и мигающие вывески и горящие фонари провожают их яркими бликами, и радио воет что-то протяжное, про любовь. Волосы у Хаосюаня жёсткие, но Цзияну нравится зарываться в них пальцами, гладить густые пряди. Он кайфует все полчаса, пока не приходится прошептать в лохматую макушку у себя на плече: – Приехали. Хаосюань не спрашивает, почему Цзиян роется у него в кармане, почему заходит с ним в квартиру, почему накрывает его пледом и снова гладит по волосам. Он пьяно улыбается, засыпающий, красивый, безумно красивый и мягкий и такой доступный, и его лицо в лунных бликах, безмятежные веки и длинные ресницы опущены, и его губы приоткрыты и манят, сладкие. И Цзиян наконец дышит в его губы, лижет, осторожно, чтобы не разбудить, касается мягко-мягко своими влюблёнными губами. Он не должен быть здесь. Он целует Хаосюаня. Он целует, и это неправильно, так нельзя, это так хорошо, он мечтал об этом с прошлого лета, он задыхается от желания, и лунные блики движутся, беспокойные, и лицо Хаосюаня в его ладонях, красивый красивый будь моим пожалуйста, он целует его целую вечность и тринадцать секунд и что-то не так. Длинные пальцы смыкаются на его запястьях. Красивое, желанное под ним тяжело дышит и трепещет пушистыми ресницами, и твёрдое, горячее упирается ему в бедро. Ему в рот толкается мокрый язык, кусает губы, тычется носом в его нос, неуклюже, как пьяная малолетка, как непрошибаемый девственник, и поцелуй Хаосюаня на вкус как водка с содовой, и Цзиян думает как давно у тебя не было девушки? Он отвечает инстинктивно, повинуясь порыву, повинуясь рукам, что держат за запястья и тянут ближе, а потом Цзиян совершает ошибку (это всё одна большая ошибка длиною в год) и открывает глаза, и Хаосюань смотрит на него из темноты, своей пьяной, девственной темноты, и внутренний голос Цзияна вопит ультразвуком блять блять что теперь, что я наделал. Меня не должно быть здесь, вспоминает Цзиян слишком поздно, он встаёт и уходит, медленно, аккуратно закрывает за собой дверь, вдыхает глубоко ночную прохладу, ночные запахи, краски, звуки, он ещё никогда не чувствовал себя таким живым и таким обдолбанным и таким счастливым. Он вспоминает, что так и не ответил Яньлэю и набирает дрожащими пальцами и сам не верит, что

кажется, я его поцеловал.