Расскажи мне о своих слабостях

В студии холодно. Прожекторы слепят глаза. Колючий пиджак на голое тело, зализанная набок чёлка. Фотограф хмурится, говорит расслабься, прими другую позу, и Хаосюань послушно ёрзает на кожаном диванчике, пытаясь не помять костюм, тоже хмурится – думает, так он выглядит сексуально. Модель из него никакая, это все знают, особенно фотограф, с ним Хаосюань не первый раз работает, но сегодня ему как будто штык в зад засунули – это Фу Цзин слова, пришла поглядеть на его мучения. Он на этом диванчике как тушка молодого бройлера на витрине, тоже замёрзший и бледный и весь в мурашках. Развалился, закинув ногу на спинку, и делает суровое лицо. А потом замечает тонкую тень, скользнувшую в двери, но в свете прожекторов не разглядеть, кто это. Тень тихонько крадётся за спину фотографа, встаёт позади, прильнув лопатками к кирпичной кладке стены, и Хаосюань чуть не падает с дивана, когда узнаёт розовый кардиган с белыми полосками и похожую на чупа-чупс прилизанную макушку. А Цзиян дарит ему невинную улыбку, мол, чего вытаращился? работай. И смотрит свысока, вздёрнув подведённую бровь, сложив на груди руки. Будто вызов кидает. И Хаосюань вдруг понимает, что лежит перед ним с раздвинутыми ногами, что у него узкие брюки и декольте до пупка, и чего это он так пялится? В студии становится жарко, как будто включили отопление. Хаосюань волнуется: то откинет со лба выбившуюся прядку, то облизнёт губы, выгнется в пояснице ради лучшего ракурса, вот только не для камеры, а для своего зрителя, единственного, кому хочется угодить, хочется нравиться. Он не знает, нравится ли Цзияну, у того лицо – непроницаемая маска, улыбка наглая и спокойная, блестящие глаза глядят, не отрываясь. Он думает, ты помнишь? ты вспоминаешь ту ночь, две недели назад? Две недели назад ты меня поцеловал. Хаосюань помнит каждую деталь, как будто это было вчера. Кругом – пьянящая, сияющая всполохами фонарей темнота, он видит их сквозь закрытые веки, вдыхает золотистые вспышки, вдыхает ночь. У неё сладкий, знакомый вкус, у неё ласковые пальцы (путаются в его волосах) и хриплый шёпот (щекочет ухо). Хаосюань, зовёт ночь голосом Цзияна, невесомо касается мочки губами Цзияна и, не дождавшись ответа, ладонью Цзияна, мягкой и несмелой, оглаживает горящие пьяным румянцем щёки. Хочется податься навстречу, прильнуть к чужой ладони, как льнёт к неожиданной ласке дворовый кот, но он не смеет, боится спугнуть, боится проснуться от сказочного сна, а обратно в реальность совсем не хочется. Ночь изучает его черты холодными пальцами, гладит скулы, убирает со лба отросшие прядки, проводит по губам. Это приятно, когда его трогают бережно, словно фарфоровую куклу, и немножко щекотно. А потом горячо. Мокро. Странно. Его целовали раньше, но так нежно – ещё никогда. Он замирает, едва дыша, врастая позвоночником в матрас, позволяет бархатной темноте лизать свои губы, чуть приоткрытые, беззащитные перед её возбуждённым любопытством. Кровать издаёт тихий скрип, проседая под чужим весом. Целых шестьдесят килограмм (если Цзиян не врёт, конечно) залезают сверху и осторожно ёрзают, пытаясь не раздавить. Это приятная тяжесть. Голые бёдра в хлопковых шортах усыпаны мурашками, Хаосюань чувствует даже сквозь ткань джинсов. Он бы тоже нервничал, но бурлящий в крови алкоголь притупляет страх и сомнения, оставляя лишь удивительную лёгкость: он парит, пригвождённый к матрасу непрошеным поцелуем, прилипший к чужим губам, к сухим, искусанным, сладким цзияновым губам, он думает, как всё просто на самом деле, если тебе кто-то нравится – поцелуй, и как хорошо, что Цзиян первым до этого додумался и целует его сейчас. Он чувствует всё и сразу: мокрый язык во рту, нежные ладони обнимают лицо, обнажённое бедро прижимается к паху и трётся едва заметно, и ему нравится, и ему хочется так сильно, но мокрый язык куда-то девается, и сухие губы больше не на его губах, и он ловит Цзияна за тонкие запястья, такие тонкие, хрупкие в его пальцах, и целует сам. Старается, кусает губы, тянет Цзияна ближе, ещё ближе, и Цзиян не сопротивляется, распластавшийся на его груди, отвечает с жаром. Интересно, думает Хаосюань, он исчезнет, если я открою глаза, или это взаправду? Он решает проверить и подглядывает, и Цзиян всё ещё целует его, совсем близкий, накрытый лунной вуалью так, что не разглядеть лица, он – подёрнутый серебристой дымкой силуэт на фоне чернильного неба в прямоугольнике окна. Цзиян тихо стонет и, видимо, почувствовав на себе чужой взгляд, тоже открывает глаза. Глупо таращится, ошалевший, испуганный, но в то же время дерзкий, как подросток, пойманный на кассе с бутылкой пива в рюкзаке. И сбегает так же резво, оставив после себя тонкий флёр возбуждения. Хаосюань лежит, слипшись с кроватью, не в силах даже пальцами пошевелить, хватает ртом ночную прохладу, он твёрдый, горячий, неудовлетворённый, он ещё чувствует на губах вкус Цзияна, его сладковатый запах, его нежные руки… А потом просыпается на влажных простынях и долго пялится в потолок, смакуя остатки ночных грёз. И спрашивает себя, что это было? Что это было? Скажи мне, думает Хаосюань, позируя на кожаном диванчике, было ли это вообще? Иногда ему кажется, что та ночь ему просто приснилась, ведь на кой чёрт Цзияну его целовать? Его. Он же видел себя в зеркале, он же видит Цзияна прямо сейчас: его тоненькую фигурку с длиннющими ногами и стройными бёдрами, бледную кожу, изящные запястья и пухлые губы, забавные ямочки на щеках. Цзиян красивый до умопомрачения, красивый, как ангел, как фея, он воздушный и неземной… В него невозможно не влюбиться. А кто полюбит Хаосюаня? Неловкого, нелепого, неуклюжего Хаосюаня, с его огромным носом и косматыми бровями, с его жуткой стеснительностью. Вот только ему не приснилось, иначе Цзиян не игнорил бы его две недели подряд. Он не отвечал на звонки, не читал сообщения в вичате. Стыдился, наверное. Думал, как бы помягче сказать Хаосюаню, что ничего такого не имел в виду, что ошибся, что просто был пьян. Что никогда не стал бы целовать его в здравом уме, и его можно понять. Но обидно всё равно. Тут ещё съёмки начались так не вовремя. Он укатил в Хэндянь, Цзиян – со своим дружком в Камбоджу. А будь они оба в Пекине, он бы поехал к Цзияну, захватив по дороге пакет из Макдоналдса, объяснил, что не злится, что готов забыть и дружить дальше. И они бы дружили, вспоминая со смехом этот несчастный поцелуй, мол, вот до чего доводит алкоголь и недотрах. А вместо этого – тишина в эфире и полная неизвестность, влажные сны и бессмысленная нервотрёпка. А теперь он здесь. Смотрит на его кривляния, не может оторвать потемневшего взгляда. Облизывает приоткрытые губы, дышит тяжело и часто, Хаосюань видит. Совсем-совсем изредка он позволяет себе дерзкую, совершенно невероятную мысль о том, что, может, Цзиян правда хотел его поцеловать. Что это был не порыв, не внезапный, необъяснимый импульс, а… что-то большее, вроде… симпатии? Лёгкой влюблённости? В груди едва ощутимо теплеет, когда он об этом думает, и это обманчивое, опасное тепло, он знает. Чтобы он нравился Цзияну? Бред какой-то. Он решает, что так и скажет Цзияну, скажет, что бред это всё, не было никакого поцелуя, и не смотри на меня так. Целую минуту он полон решимости, а потом фотограф показывает большой палец, и Цзиян отлипает от стенки и идёт к нему, и молча хватает за руку (обжигает ледяными пальцами), и тащит за собой по тёмному коридору, пока за ними не хлопает дверь гримёрки. И они целуются. Снова. И это уж точно не сон, не в этот раз. Цзиянов язык у него во рту – взаправду, и тонкие руки, обвившие шею – тоже. Цзиян льнёт к нему жадно, всем телом, трётся бёдрами и портит укладку голодными пальцами, оплетает его длинными конечностями, лижет губы, кусается, он везде и сразу, будто хочет проглотить его целиком, и Хаосюань понятия не имеет, что с ним делать, обалдевший от такого напора. Он берёт Цзияна за талию. Вспоминает дорамы, хотя в тех, что он видел, больше дрались и бегали, чем целовались, но вроде бы он всё делает правильно. Одно дело – довериться пьяным инстинктам, а сейчас он трезвый и чувствует каждую клеточку своего неуклюжего тела, не знает, куда себя деть. – Закрой глаза, – шепчет Цзиян, отлепившись от него на мгновение, и оказывается, Хаосюань пялился на него всё это время, как идиот. С закрытыми глазами и правда легче. Держать Цзияна, прижимать к себе за талию неожиданно приятно, он такой мягкий и податливый, сам подаётся навстречу его рукам, изгибается, вздыхает. Хаосюань гладит его по спине, зарываясь ладонью в волосы на затылке, и кайфует, пока Цзиян впивается в его губы, сам всё делает. И откуда в нём столько страсти? И кто его научил так охуенно целоваться? Хаосюаню слишком хорошо, чтобы задаваться вопросами, он совсем теряет ощущение времени, растворяясь в сладком-сладком поцелуе, и долго не может прийти в себя, когда поцелуй кончается. Чувствует, как Цзиян лижет его в уголок губ и трётся щекой, игривый котёнок, и нежно гладит по волосам. Он пахнет улицей и осенним солнцем. У него колючий подбородок и ласковые руки. Хаосюань только сейчас понимает, как скучал по нему эти две недели. – Можно открывать, – смеётся Цзиян целую вечность спустя. Хаосюань с сожалением смотрит, как он выпутывается из его объятий, и медленно приходит в себя. Единственное, о чём он сейчас думает: – И что это было? Цзиян пожимает плечами. – Мы просто закончили начатое. Ну охуеть. – Ты голодный, наверное, – говорит Цзиян, протягивая ему полиэтиленовый пакет. – Я тут купил тебе. Не обижайся, ладно? В пакете Хаосюань находит упаковку ещё горячей лапши и холодный кофе. Он не особо впечатлён, но Цзиян прав – есть хочется жутко. Правда, сначала нужно вылезти из дизайнерских тряпок, и он начинает торопливо расстёгивать пиджак, стараясь не смотреть на Цзияна. Странно как-то раздеваться перед тем, кто только что совал язык тебе в рот. Цзиян, к его чести, вздыхает и отворачивается, и Хаосюань даже успевает заметить лёгкий румянец на его щеках. – Я не обижаюсь, – говорит Хаосюань, натягивая толстовку и джинсы. – Я просто хочу понять, что на тебя нашло. Я же не… – ...нравишься мне? – тут Цзиян трясёт головой и густо-густо краснеет. А Хаосюань смотрит на его припухшие губы и думает блять, мы только что целовались. Снова. И это было классно, лучше, чем с той девчонкой на втором курсе. И, если честно, Хаосюань не против сделать это снова, потому что, ну... это же Цзиян. Он морально готовится услышать "нет конечно, как тебе только в голову такое пришло?" но Цзиян вдруг спрашивает тихо: – А я тебе? – Что? – Я тебе нравлюсь? Я думал, ты меня ударишь. Или наорёшь. А ты отвечал. Он отвечал, он наслаждался, он бы, наверное, позволил Цзияну намного больше, если бы тот захотел. И что это значит? Хаосюань вспоминает лето, вспоминает ночные посиделки за бутылкой пива, дурацкие шутки, долгие разговоры о всякой фигне, смущавшие его комплименты, как Цзиян всё пытался накормить его своей жуткой готовкой, как преданно слушал его нудные монологи о футболе, как с ним хорошо было и сейчас тоже, какой он, в конце концов, красивый. Смотрит на него с болезненным блеском во взгляде, ждёт ответа. – Да. – Что да? – Нравишься. Наверное. Я не знаю, со мной такого ещё не было, чтобы… ну, с парнем… Цзиян так таращит глаза, как будто он сейчас замуж его позвал, не иначе. Шумно выдыхает: – Вау. Вау, мысленно соглашается Хаосюань и прячется в бумажной коробке с лапшой, потому что признания признаниями, а он голодный, как собака. Какая курица вкусная, да, не думать о том, что только что ляпнул, с парнем блин, не думать, не думать! – И ты мне нравишься, – признаётся вдруг Цзиян, – давно уже. Сколько тут морковки, изумляется Хаосюань, у которого стремительно алеют уши. Мм, как пахнет. Над лапшой вьётся белёсый пар, наверное, это от него так горячо лицу. И сердце бухает в груди, как чугунное, и в животе сладко и больно тянет… Ну да, он же голодный! – Так мы, типа, нравимся друг другу? – Цзиян начинает хихикать. – Вау. Я даже не думал… Ух ты. А можно я тебя ещё раз поцелую? Хаосюань кивает, вытирая губы салфеткой. Цзиян подходит к нему с восторженной улыбкой, глаза совсем ошалевшие, пьяные какие-то, прижимает Хаосюаня к столу. Разглядывает. Бережно касается пальцами щеки, поправляет укладку. – Ты красивый, знаешь? Хаосюань мотает головой, отчаянно смущаясь под его восхищённым взглядом. – Красивый, красивый, – настаивает Цзиян. Берёт его лицо в холодные ладони, чмокает в нос и смеётся. Хаосюаню до жути неловко от этих нежностей, поэтому он обнимает Цзияна за талию и целует сам. А тот снова хихикает. – А ещё ты ужасно целуешься. Но это ничего, я научу.