Ценник жизни

Это место Тенью называют, потому что это Тень и есть. Тень обычного мира, привычного окружающим, и любой здравомыслящий человек сюда не сунется, боясь запачкаться. Не побелкой и строительной пылью, вовсе нет. Людскими пороками, грязью человеческой, коей тут каждый шаг пропитан. Это — место для отребья и тех, кто на много голов этого отребья выше, кто является хозяином этого изгнившего праздника не-жизни. Тень стоит на месте, где находится недостроенный торговый центр, забытый строителями. Огромный по площади участок взяла под своё крыло мафия этого города — его негласная власть, и туда с тех пор стал закрыт путь для полиции. В небольшом городке полиция — лишь номинальная власть для тех, кто не гнушается кражей из супермаркета и для кого уже это — великое нарушение. Для убийц и торговцев наркотиками, шалав и тех, кому терять уже нечего — Тень стала домом и убежищем. Это место — воплощение всего того, что называется Даркнетом. Воздух здесь густой, пропитанный сигаретным дымом и перегаром до того плотно — затягиваться можно. Где-то под потолочным сводом сыпется бетонная крошка. Ты сидишь на такой же, тяжело дышишь и перематываешь заново костяшки синим бинтом. Чтобы не добить старые коросты. Это каждый раз волнительно — выходить на ринг, огороженный мерзкой неоново-желтой лентой «Прохода нет. Полиция», которая тебе уже приелась. Холодный пот катится по виску. С прошлого выхода еще саднят расцарапанные о неровный асфальт ребра и, памятуя о случившемся, ты больше не надеваешь на бой короткие топики. И без того обсыпанное, как дождевыми росчерками, шрамами тело не хочется уродовать окончательно. К чему добивать лежачего? В общей лиге куда тяжелей, чем на Кошачих боях (прим. автора cat fight — тривиальное название женских спаррингов), потому что опасаться стоит не за расцарапанное лицо, а за целостность, ставших резко непомерно хрупкими, костей. У соперника на ринге нет имени, пола и возраста, и это редко идет тебе на руку. Принцип горит один — победить. Бей в пах, вырывай волосы, дави глаза, ведь чем больше крови — тем лучше. Хорошо прослыть кровожадной сукой, которую тяжело опрокинуть на лопатки, оставшись целехоньким. Тяжело лишь подтвердить авторитет. И содранный на прошлом бою ноготь большого пальца на ноге все еще болит так, что наступать тяжело, но ты старается не хромать. Бой серьезный, решающий: Хосок, управляющий этой богадельней, наконец выставил тебя против стоящего соперника. Некто Юнги, чью работу ты не раз подмечала на лицах прохожих в Изнанке, но ни разу не видела в действии. Тощий бледный парень, одной ногой в могиле, предстает перед тобой, и ты щуришься. Всего-то? И это — предмет трепета соперников и обожания девушек? Скрипишь зубами, выставляя себе задачу опрокинуть парня хотя бы раз; он прихрамывает на левую ногу, коленка чуть опухла. Хороший козырь. У него дергается острый кадык под тонкой кожей в предвкушении, и у тебя рот наполняется слюной лишь от одной мысли, как вцепишься в него зубами, пока парень не крикнет задушенное: «Сдаюсь!». Крик Хосока тонет в вожделенном гомоне ожившей толпы, и ты делаешь ложный выпад, явно целясь в пах, чтобы потом врезать ребром ладони по кадыку. Юнги хрипит, а ты борешься с тошнотой, поступившей к горлу от воспоминании о том, как однажды переборщила. У оппонента раздробилась трахея, и он захлебнулся кровью. Долго тебя после этого не видели на ринге. Удар по ребрам с ноги глушит тебя, выбивая воздух, ноги подкашиваются. Сильный — оцениваешь ты — зря недооценивала. Болезненное «Ох» слетает с губ. Пяткой по голеностопу, в пах коленом, приложить носом о бедро, категорически игнорируя крепкие удары, приходящиеся в живот, грудь — куда придется. Юнги либо слишком расхвалили, либо он просто расслабился без нормального соперника. В первом раунде ты выходишь победительницей, о чем жалеешь почти сразу — потемневшие от ярости глаза намекают. Ты просто надеешься дожить до конца боя. Не выиграть — дожить. Юнги трясет от злости: его такой долгий триумф без поражений сбила какая-то девчонка? Он челюсти стискивает до того плотно, что зубы скоро раскрошатся, приседает на худых ногах. Когда объявляют второй бой, когда он перетекает в третий, Юнги не помнит. Все, что остается перед ним — слепая ярость и мешанина чего-то кровавого. Оно скулит, охает и стонет так привычно, что это уже походит на рутину. Но кровь из разбитого этой девкой носа, тошнотворно густая заливается в рот, капает с подбородка и скользит на руках, безбожно мешая. От этого злость разгорается лишь сильнее. Юнги давно не оттаскивали от соперника насилу — с тех пор, как он перестал быть вихрем одной только ярости, но сейчас он неожиданно даже для самого себя теряет всякие границы. Добить, уничтожить болезненно стонущее тело, которое так тепло хлюпает в крови. Ты улыбаешься окровавленным ртом, принимая дрожащими руками, которые вот-вот сведет судорога, деньги за бой. Сегодня много — ты постаралась, даже вывела первый бой. На Юнги всегда много ставят — он ведет в Общем ринге, а ты даже не знаешь, какая это удача была — одолеть его в первом спарринге. Просто смотришь отупело на сверток цветастых бумажек, принимаешь их довольно. Пока с бетона оттирают кровь, ты сидишь поодаль и промываешь руки, покрытые застывшей коркой крови, делаешь ленивые глотки нехотя. И оборачиваешься к Юнги так, словно бы это не он несколько минут назад старательно делал из тебя труп. — Хороший бой, спасибо. Меня Т.И. зовут, — улыбаешься ты. Опухший рот ноет. — Наплевать вообще. Надеюсь, мы больше не встретимся, — грубо кидает парень, выхватывает из твоих рук бутылку, точно свою собственность, и уходит. Как победитель. У Юнги беда с математикой, просто беспросветная жопа огромных масштабов, а денег на репетитора категорически нет. И ему унизительно ходить у Юне заниматься, но мать не спрашивала его мнения, когда попросила девушку о помощи. Она-то отличница, надежда семьи, а о старшей сестре попросту не говорят. Первый блин же комом. Юнги проходит в дорого обставленный дом с привычным нахальством, а на лестнице сталкивается с тобой. Столбенеет. — Ты какого черта тут забыла, девка? — Я тебе представлялась, вообще-то. И я тут живу. А ты к Юне пришел? — и пальцем указываешь. — Туда пиздуй, двоечник. Юнги что-то цедит о будущем спарринге с тобой, но уходит. Как же ты не хочешь видеть его в этом доме и терпеть насмешки. Пересчитываешь деньги в кошельке с довольным видом: еще один бой и, наконец, можно будет уехать из этого дурдома.