Ценник жизни

Ты болезненно склабишься, наблюдая за безучастным, пресным взглядом отца. Ты так давно уже не его дочь, так давно… В серванте — собственная полка, в холодильнике тоже, но она почти вечно пуста. Ни крохи чужого в рот, ни капли на пальцы. Ты уже не часть этой семьи, просто соседка, которая в календарике зачеркивает дни до переезда. Единственное, что еще часть тебя здесь — Юна, маленькая, растрескивающаяся по частям отличница, которая не выдерживает. А что ты хотела, малышка? Это жизнь, это семья Пак. Или лучшая, или не здесь. И вы проводите ночи напролет вместе, глядя в потолок и болтая обо всем, о чем только можно. Пока мать, недовольно процедя что-то сквозь зубы, не разгонит. И на последок как всегда не подарит тебе недовольный жгучий взгляд. Ведь ты такой мусор. — Не стыдно жить с родителями в таком возрасте? — и ты уверена, что Юнги хочет добавить «преклонном». — Я скоро съеду, — сухо бросаешь ты, хозяйничая на кухне в попытке состряпать сносный завтрак. Куда проще было бы заказать доставку, потому что повар из тебя дрянной, но деньги, отложенные на квартплату не жалко тратить. — А ты так и не поумнеешь. Не стыдно ходить к Юне заниматься? Юнги бессильно фыркает, а Инсаенг взбалмошно врывается в комнату, пресекая всякие ссоры на корню. Она забавная, такая шумная, что занимает своим небольшим тельцем практически всё пространство, желает всегда быть в центре всех событий. Полная твоя противоположность, и ты с высоты своего опыта со снисходительным умилением наблюдаешь за этой девушкой, пожалуй, даже радуясь тому, что знаешь её. Лишь из-за того, что она лучшая подруга Юны, но тем не менее. Эта компашка, состоящая из твоей сестрицы, Инсаёнг и её старшего (каждый раз девчонка напоминает — лишь на год!) брата стала тебя более, чем привычной, а вот общество недавно появившегося Юнги было, мягко говоря, неприятным. Видеть его вечно искажённое гримасой отвращения лицо было невыносимо порой и так хотелось кулаком это выражение стереть, однако ты нередко в последний момент себя останавливала, напоминая — ты же старше, а значит, должна быть умнее. — Не кусайтесь, — мечтательно бросает Инсаенг и пытается закурить прямо в кухне. Ты цыкаешь недовольно, вырывая у неё изо рта сигарету. — А в глаз? — со смешком. — Инсаенг, ты хуеешь. — Да ладно тебе, в первый раз что ли? Твой папка от меня без ума, он попускает эти делишки. — Уже не мой, — мрачно отвечаешь ты, наблюдая за тем, как девушка достает новую сигарету и подкуривает. Отец и правда сильно любит эту бедовую девчонку, часто говорит, что хотел бы себе такую дочь, намекая на замену тебя. И больно и смешно, ведь он не знает и половины тараканов, живущих в голове Инсаенг. Не знает, что она — наркоманка в прошлом, жертва жестокой травли одноклассников. Не так давно ты узнала, что зачинщиком этой охоты на девушку был Юнги, некогда влюблённый в неё, но озлобленный отказом, и девчонкам пришлось долго тебя успокаивать и убеждать в том, что это уже давно в прошлом, а все бывшие между ними разногласия давно разрешены. Инсаенг говорит, что простила Юнги, что после долгого ада им наконец удалось всё обсудить и решить, но тебе верится с трудом. Тяжело верить, когда речь идёт о человеке, который с нескрываемым удовольствием превращал твоё лицо в кровавое месиво. Ребята собираются в комнате шумной компанией, готовясь к ночевке, а ты устало вздыхаешь — осталась бы, но у тебя сезон практики в универе. Элитный медицинский университет, чтобы учиться в котором каждый месяц приходилось бы продавать по почке, если бы не твоя «подработка». Инсаенг просит на протянутые тебе смятые купюры купить им алкоголя, ведь тебе уже двадцать четыре и продадут точно, а они еще не совершеннолетние. Ты устало соглашаешься, понимая, что выхода нет. — Все равно же достанете как-нибудь. И Юнги довольно хмыкает. Ты знаешь, как он смотрит на Инсаенг — как раненый звереныш: затравленно, болезненно, с каплей вины, что перерастает в океан. И это почти забавляет. Хочется не реагировать на его остроты, которые сам парень называет «всего лишь шутками», хочется напомнить себе, что ты ж старше, а значит умнее. Но все разбивается о весело-чернушную фразу Юны: — Осторожней, Юнги. Тебе не кажется, что ситуация повторяется? — на что Юнги обычно огрызается или кидает в девушку чем-нибудь. Ночная практика в онкологическом центре навевает болезненные воспоминания, которые ты бы хотела забыть. Ты никогда не вспоминаешь это имя — Чжии — но никогда и не забудешь. Следующим вечером ты категорически помята, с припухшим лицом, по которому, ты надеешься, не будет заметно вчерашних слез и недосыпа. Выходя под ночь, направляясь к Тени знакомым путем, заметила силуэт в соседнем дворе. Неприятно-знакомый такой, набивший оскомину уже. И сидишь у ринга, смачиваешь горло каким-то косым коктейлем из сто раз использованного желтого стаканчика. Следишь взглядом за Юнги, который разминается перед боем с новым, не прощупанным противником. О черт, ты его знаешь — Глен, эмигрант откуда-то из-за бугра. Широкий, высокий и слишком опасный, чтобы в своем уме выходить против него. — Юнги, — ловишь ты его, недовольного и ощерившегося, за плечо. — Не выходи против него. Ты не многое потеряешь в таком случае, а я видела тех, кто из-под Глена выползал. Не сдохнешь — будет чудо. — Да пошла ты, — фырчит парень. — Без тебя все знаю, только вот это всяким опёздолам он не по зубам. А я вытяну. — Как хочешь, как хочешь. Мне год до врача остался, так что если что — обращайся, подлечу. Тем более, ты теперь знаешь, где я живу. — Себя полечи, ебанутая, — грубо вырывает руку Юнги, на что ты почти смеешься. Так хочет казаться сильным и взрослым, что это даже комично. Под рассвет ты вылавливаешь шатающийся силуэт у калитки дома напротив. Он останавливается — в розовых лучах встающего солнца видно — вытирает с лица кровь порванным рукавом, прислоняется к оградке, стараясь найти ось опоры. Идет, будто пьяный, подволакивая ногу. Ты устало выдыхаешь что-то, про то, что говорила — так и будет. Хватаешь с пола собранную сумку с медикаментами и надеешься лишь на то, что Юнги будет дома не один. Иначе тебе попросту не откроют. На стук открывает его мать. — Я к Юнги, — бросаешь ты вперед любых вопросов, когда на пороге показывается усталое лицо женщины средних лет. С мешками под глазами, неаккуратной прической и заострившимися скулами. Измотанная. Она устало кивнула и махнула рукой наверх, будто бы приглашая. — Сильно не шумите, младшая спит. Ты отметила про себя, что девушки — частые гостьи в этом доме, раз мать Юнги так спокойно реагирует. Даже не спокойно, просто смиренно. Не снимая запыленных кед, ты прошла по лестнице, найдя нужную комнату, как по наитию. Дернула затертую старую ручку, будучи уверенной, что окажется заперто, но наудачу дверца отворилась. Юнги выглядел погано: лицо — месиво из мяса и кожи, ослабевшие и заметно дрожащие пальцы сжимают почти допитую бутылку коньяка. Парень даже не смыл грязи с ран — просто натупую глушил боль алкоголем. — Закрыто! — рявкнул Юнги, даже не оглядываясь, а ты хмыкнула в ответ. — Мне срать вообще, — и бросила на пол мешковатую сумку с медикаментами. Взгляд у парня — расфокус. Как стеклянные вставки у фарфоровых кукол. И широко рассеченная бровь в обрамлении сгустков запекшейся, темной крови. Тут явно нужно швы накладывать. — Ты хули приперлась? И действительно ведь — хули? А ты вспоминаешь густо подведенные глаза Хосока, которые — единственный четкий ориентир в мешанине софитов, в Тени. У вас — говорит, — в следующем месяце реванш. Можешь денег поднять крупно, так что старайся. Выиграешь — опрокинешь больше, чем Юнги даже. — У нас скоро новый бой, и я хочу выиграть честно. А не потому, что ты не смог встать с постели, — и присаживаешься перед ним, разглядывая развороченное, опухшее лицо с почти заботой. По крайней мере без привычной спеси. Как на практике было, когда тебя определили в травматологию. Там такие же были, где-то даже знакомые лица, которые упорно делали вид, что не узнали. Ты играла в эту игру тоже, но уж более виртуозно. — Бутылку убери, придурь, — и пытаешься вырвать ее из на удивление цепких рук. — От алкоголя кровь разжижается, ты ее не остановишь потом. Да отдай ты! Дергаешь — поддается. Выпускает из пальцев. — Не нужна мне твоя помощь. Ты идиотка что ли совсем? Выиграть же сможешь. Так проще. Ну точно тупая, — и брыкается, спихивая твои руки, всю тебя. Ты поджимаешь губы — не критичный случай — и направляешься к сумке, чтобы набрать обезболивающее и добавить немного снотворного. Чтобы потом Юнги не мучился болями и спокойно проспал до завтрашнего утра. А там дотянет, дотерпит, пока ты придешь. И снова — колесо Сансары даст оборот. — Я — не ты. Хочу честно, — с зажатым между губ шприцом. Зная, что Юнги сам не дастся, ты его — пьяного и слабого — сама насилу переворачиваешь на спину, коленками зажимаешь чужие ладони и приспускаешь парню штаны, оголяя бледную ягодицу. — Будешь дергаться — всажу в нерв и будет еще больней. А Юнги кроет тебя трехэтажным, пока ты вводишь лекарство, миновав нерв, хотя обещала. Клянется на куски порвать, рассказывает с чувством и в красках, кто ты такая, о твоих умственных способностях и не забывает направить в пешее эротическое надолго. Опустевший шприц летит куда-то на пол, и ты шлепаешь под конец парня по голой коже — как вишенка на торте и безуспешная попытка усмирить. Как только ты стаскиваешь свою тушку с Юнги, тот тут же переворачивается обратно на спину, потирает место укола и бурчит что-то. — Бровь надо зашить, а то не заживет сама. Слышишь, ты там? — неуважительно бросаешь ты и, в ответ на утвердительное мычание, добавляешь. — Только у меня сильной обезболки для швов нету, такого не натырила. Пиздить и списывать всякую хуйню со склада — это, конечно, хорошо, но не дорогущие плюхи. Будем по-старинке. — Не будем, — отнекивается Юнги. — Будешь противиться, заломаю и все равно будем. Выбор у тебя не большой, — и собственнически лезешь в комод у стены в поисках ткани, которую пихнуть Юнги в зубы. Тебя так же зашивали пару раз — действенно. Нашарила скомканные, вроде чистые носки и бросила их Юнги. — В зубы давай. Хорошо зафиксированный больной в анестезии не нуждается, — усмехнулась ты. Щелкнули натягиваемые на пальцы перчатки, в воздухе пахнуло спиртом, когда ты откупорила новую бутылку. Под мышкой зажала еще закрытую пачку стерильных салфеток. И снова — не бедра. Так удобней, только бы тазовые косточки этого худощавого парня повыше коленок не впивались — лучше было бы. Ты щедро намочила салфетки спиртом и принялась стирать рдяные шматки крови у Юнги на лице. Тот шипел постоянно, ойкал и жмурился, а потом ойкал снова — саднила рана на брови. А ты что-то бубнила под нос себе не очень приличное и лестное по отношению к парню под тобой. Салфеток ушла гора, потому что кровь была и на ушах, на шее — везде. Ты стирала небрежно, тщательно расчистив лишь поле работы. Края почти что ровные, рассеченные о кость, но зашить такие труда не составит. Шва три-четыре и все. — Погоди, — попросил Юнги, когда ты уже принялась готовить иглу. Изогнутую такую, будто рыбья кость. Ты с интересом уставилась на Юнги, ожидая, а тот умудрился как-то дотянуться до бутылки с алкоголем и в несколько глотков ее осушил — ты даже возразить не успела. А потом парень сверкнул хитрым взглядом, довольный нарушением правил. — Тебе же хуже будет, — пожала ты плечами, хотя внутренне прекрасно понимала, что перед болезненным ковырянием в ранке выпить не мешало бы. Какой-никакой, а анестетик. Не дожидаясь, пока Юнги сам снизойдет, ты небрежно запихала ему в рот связанные между собой носки, а влажные от волнения и только прошедшей боли ладони — себе на колени. — Жми, если будет сильно тяжко, — и на одном выдохе продела иглу насквозь. Юнги гортанно вскрикнул, распахнул глаза и вдавил пальцы в твои бедра. До боли и ярко отпечатавшихся синяков. Ты же стукнула колечком маникюрных ножничек (других, чтобы обрезать нитку, не было) об зубы, когда стиснула их посильней — хватка у парня что надо. Жалко девчонок его. Второй прокол — завязать. — Осталось два, терпи, — хотя у тебя самой руки тряслись безбожно. Вытерпел Юнги, кстати говоря, стоически. Сопел, пыхтел и пару раз получил по лбу за то, что морщился, но в целом оказался крепким. И ты старалась не думать о том, насколько сильно простреливало и жгло болью эти опухшие кровоточащие края раны, когда их стягивала игла. Под конец ты снова обильно полила все швы спиртом и налепила поверх операционный пластырь. — Не мочи швы, а то ампутировать лицо придется. Закатай штанину, я погляжу, что у тебя с ногой. И футболку задери тоже, может там ребра поломаны. Хотя, судя по тому, что, пока ты на Юнги сидела, он не пыхтел от боли в ломанных ребрах, там все цело. Но удостовериться все же стоило. — Сразу сказала бы, что хочешь на меня поглазеть, — самодовольно растянул губы в полуулыбке Юнги. Это выглядело смешно с наполовину закрытым опухшим глазом и разбитой губой, которая увеличилась в размерах раза в два. — Всегда мечтала — не поверишь. Смотреть на избитого школьника с самооценкой, как у бога. Где болит при ощупывании, Юнги сознаваться отказывался, на все отвечал категорично и на уровне «Слабоумие и Отвага». Ногу ты смазала дурно пахнущей мазью, когда определила крепкий ушиб и растяжение связок, а поверх туго замотала эластичным бинтом. Новым, которым жертвовать совершенно не хотелось. К этому моменту Юнги уже заметно сморило, одним глазом он уже честно спал, а вторым лениво следил за твоими действиями. И даже уже не возмущался — рот, кажется, спал тоже. — В Тени я чтоб тебя не видела, пока швы не сниму и нога нормально не будет функционировать. А я завтра вечером приду швы обработать, — Юнги пытался что-то буркнуть, но ты резко пресекла эту затею. — Я тебя, блять, не спрашивала, а поставила перед фактом. Внизу у лестницы тебя поджидала матушка Юнги со скрещенными руками и глубокой морщиной между бровей. И она явно ждала объяснений о том, что происходит.