Что имеешь - не хранишь...

      — Хан~и? Мы можем поговорить?       Джисон понимал, что вопросов не избежать, рано или поздно придет момент на них ответить, и наступление этого момента было лишь вопросом времени. Внутренне собравшись (не нужно быть ясновидящим, чтобы понять, о чем пойдёт речь), стараясь не выдать своего волнения, он слегка повернулся в сторону старшего.       — Да, хён, что-то не так?       Бан Чан, без сомнения, прекрасный лидер, а еще он отличный друг, который не мог не обратить внимания на изменения в поведении любого из участников, а тем более такого открытого, как Джисон.       Естественно, он заметил, что вот уже почти неделю Хан поднимается с рассветом, отправляется в студию и до поздней ночи корпит над текстами, выверяя едва ли не каждую букву.       Дважды он не возвращался в общежитие, засыпая на небольшом диванчике прямо в студии. Чан и сам трудоголик, музыка для него всё, но ему бы хотелось, чтобы младший больше отдыхал. Конечно, у него были предположения, с чем может быть связано странное поведение Джисона, но Чан хотел убедиться. Поэтому, дождавшись ухода Чанбина, он начал этот разговор.       — Хани, я… Эм… Ты уже практически живёшь в студии… Я могу понять вдохновение, творческие порывы, но…       — Хён, тебе ли об этом говорить, — Джисон мягко улыбнулся, повернувшись к лидеру. — Тебя иногда приходится насильно вытаскивать из студии, чтобы накормить и дать поспать хоть пару часов, пока ты снова не сбежишь «творить для стэй».       — …Джисони, ты же понимаешь, что сейчас мы говорим не обо мне. И, мне кажется, ты понимаешь, что я имею ввиду. Есть что-то, о чём ты хотел бы поговорить? Или кто-то? — Чан смотрел прямо в глаза, и в его взгляде было такое понимание, что увиливать не захотелось.       — Той ночью я был там, за дверью кухни, — Хан неопределённо мотнул головой.       — О, Хани, ты сам всё слышал? — лицо Чана приобрело страдальческое выражение. — Я думал, он поговорил с тобой.       — Я не думаю, что слышал всё, но, как по мне, фразы «мне неприятно его присутствие» было достаточно, — Хан улыбался, а в глазах блестели злые слезы.       От тона, которым это было произнесено, и от этой жуткой улыбки, не затрагивающей глаз со стоящими в них слезами, Чану стало откровенно не по себе. Не особо думая, он взял Джисона за руки и притянул к себе, обнимая.       На долю секунды Хан напрягся, но сдерживаемые вот уже неделю слезы, недосып и усталость взяли своё. Он как-то разом обмяк, даже будто сделался меньше, и, совсем как ребенок, горько разрыдался, заливая чаново любимое худи слезами.

***

      Чан баюкал Джисона в объятиях, пока тот не перестал плакать и не заснул. Некоторое время лидер продолжал сидеть рядом, поглаживая изредка всхлипывающего во сне младшего по голове.       Из того, что Хан пытался рассказать сквозь рыдания, Чан понял, что он уже некоторое время влюблён в Минхо (Чан сделал вид, что удивлён), но коварный хён не отвечает взаимностью, хотя столько времени позволял быть рядом, влюбляться с каждым днем все сильнее ведь он такой милый, в него невозможно не влюбиться, а теперь оказалось, что Лино неприятны его объятия и в целом присутствие (Чан честно пытался убедить убитого горем Хана, что он преувеличивает, но тот был неумолим).       Также, уже засыпая, Хан поведал, что пока ему тяжело находиться близко к Лино-хёну, ведь он пытается избавиться от своих чувств, а это не так-то просто, когда объект этих чувств постоянно перед глазами, и именно поэтому он уже неделю поднимается раньше всех и пропадает в студии до поздней ночи, что позволяет ему не сталкиваться с тем, кто разбил его сердце. Еще среди сонного бормотания и всхлипов Чан различил что-то вроде «я не подведу», «избавлюсь», «ненужные чувства», «лучше забыть», «проблем для группы не будет».       Чан покачал головой, пробормотав «дети». Накрыл Джисона пледом и тихо вышел из студии, притворив за собой дверь.       Дело в том, что проблемы уже были. И заключались они в том, что двое участников группы страдали ерундой.       Да, двое. Уже неделю лидер наблюдал, как Минхо поворачивает голову на каждый звук открывающейся двери и как разочарование поселяется на его лице, когда входит не тот, кого он ждет.       Ли думает, что этого никто не замечает.       Еще он думает, что никто не замечает его печальные глаза, когда он подолгу сидит вечером на кухне с давно остывшим чаем, прислушиваясь в ожидании знакомых шагов.       Или, может быть, Минхо думает, что никто не видел, как вчера вечером он с тёплой улыбкой наблюдал, как Феликс, дурачась, обнимает Хенджина.       А еще Минхо, наверняка, хотел бы, чтобы никто не слышал, как этой ночью он плакал…