Lame de rasoir

Первый раз.       Он помнил, как Рон, уже повзрослевший, любил частенько употребить фразу: “Первый раз всегда больно”. Конечно, его друг применял её к иным вещам, явно не подразумевая то, о чём думал Гарри.       Сейчас Поттер не мог толком вспомнить причины, приведшие его к тому, кем он стал. Единственное, что ясно отпечаталось в его сознании: смеяться с разбитыми в мясо губами, чувствуя, как осколки ребер прошивают легкие, было очень больно. Бабочки в животе.       Иногда цинизм некоторых выражений вызывал у Мальчика-Который-Опять-Выжил неконтролируемые лицевые спазмы. К примеру, кто вообще догадался использовать выражение: “У него или неё порхали бабочки в животе”? Не то чтобы Поттер любил заниматься подобными размышлениями, однако прошедшие десятки циклов начали заметно на нём сказываться.       И, честно говоря, это бы так и оставалось обычными мыслями о глупости человеческого рода — Гарри уже давно перестал себя к нему причислять — но сложившиеся обстоятельства: плохая погода, дурное настроение, головная боль и отсутствие острой бритвы под рукой — сделали своё грязное дело.       Как оказалось, “бабочки в животе” — чистая метафора. Поскольку в желудке Джинни насекомых обнаружено не было. Природа.       Удивительно, но чем дольше Поттер жил — и чем больше он умирал — тем сильнее начинал ценить природу. Было нечто умиротворяющее в том, чтобы потратить несколько дней, просто валяясь под сенью раскидистого мощного дуба. Прикрыв глаза, подставляя лицо редким лучам солнца, с трудом пробивающимся сквозь густую темно-зеленую крону. Никаких забот, никаких волнений.       Абсолютный и безмятежный покой.       Особенно комфортно было залечь средь корней Гремучей Ивы. Почему-то опасное для многих дерево сейчас пускало его, не пытаясь нанизать на ветви… может быть, потому что оно каким-то образом запомнило все те разы, когда щедро шинковала тело Избранного щепками.       Глубоко втянув носом свежий воздух, Гарри запрокинул голову, наслаждаясь тихой мелодией, которую играл ему ветер, наслаждаясь короткими мгновениями тишины.       Ведь всё хорошее имеет скверное свойство заканчиваться… Сожаление.       Мальчик-Который-Вновь-Воскрес не любил спать. Точнее, он ненавидел видеть сны. Поскольку те, раз за разом, возвращали его к запертым на замок воспоминаниям, от которых он был бы рад избавиться навсегда.       Худшая черта, оставленная ему человеческой природой — хранить в сознании самые неприятные и горькие моменты, вызывающие острое желание выцарапать себе глаза. Завыть, разбить кулаки о бетонную стену или просто свернуться в клубок. Причинить себе физический вред, дабы облегчить душевную боль.       Гарри ненавидел это. И, главное, не потому, что это приносило страдания, нет. Хорошая порция острого металла в теле сводила на нет данную проблему.       Истина скрывалась в том, что каждый раз он чувствовал горькое сожаление.       Сожаление о том, что уже никогда не исправить. Восприятие.       — … А почему, профессор? — Гарри, сидя краю Астрономической Башни, методично сгибал и разгибал пальцы, смотря куда-то вниз.       — Потому что это неправильно, мальчик мой, — белобородый старец, стоящий на расстоянии вытянутой от него руки, наблюдал за расцветающими на небе звездами.       — Но у нас же есть такая возможность, дарованная нам природой. Если бы было нельзя, то мы были бы неспособны. Как с заплывами в лаве или свободным дыханием в космосе.       — Ты сравниваешь абсолютно разные вещи, Гарри.       Поттер отвлёкся от разглядывания плещущейся тьмы внизу и поднял голову, смотря на Альбуса. В его мутно-зеленых глазах отражалось ночное небо.       — Нет, профессор. Это просто вы думаете, что они — разные. (Не)совершенство.       Медленно проведя пальцами по линии челюсти, Гарри коснулся пульсирующей жилки на шее, очертил контур адамова яблока и пошёл ниже, сжимая выступающие тонкие ключицы.       Полностью обнаженный, посреди ванной комнаты, с открытыми настежь окнами, сквозь которые задувал ледяной ветер, смешанный со снегом.       Взгляд полуприкрытых глаз был направлен в покрытое инеем зеркало, в котором отображалось его щуплое тело.       Судорожно вздохнув, Поттер запрокинул голову, содрогаясь всем телом и внимательно смотря на зависшую под потолком Тень, в ответ взирающую на него своими провалами.       Мало-помалу его побледневшие губы приобрели форму улыбки.       Одновременно с этим лезвие скальпеля впилось в задубевшую кожу живота. Чаепитие.       — Добавить кипятка? — поинтересовался Поттер, делая глоток из испускающей пар чашки.       — Благодарю, но он не поможет мне согреться, — хохотнула Беллатрикс, обхватив тонкими пальцами рваную простынь, прикрывающую её тело.       Стены Азкабана прекрасно пропускали зимний холод. Скука.       Достать револьвер и семь патронов не представляло особой сложности.       Разлегшись боком на каменном полу в Тайной Комнате, с лицо наполовину погруженным в мутную дурно пахнущую жидкость, Гарри поднес ствол к виску.       Осечка.       Оставив Наган лежать на щеке, Поттер вытащил из кармана второй патрон и, не меняя положения, зарядил его в барабан.       Прокрутка.       Холод железа у виска.       Осечка.       Тень, сидящая перед ним на корточках, наклонила голову. Парень мягко улыбнулся в ответ и зарядил третий патрон.       Прокрутка.       Осечка.       Его давняя подруга выставила перед собой пальцы и загнула их, оставив пять. Гарри хмыкнул. Она отогнула шестой.       Выражение лица Поттера не менялось и Тень, издав безмолвный вздох, выставила все семь.       Спустя минуту, тонкий палец вновь нажал на спусковой механизм.       Осечка.       Ещё две осталось. Тепло.       Она что-то тихо говорила, уложив его голову себе на колени и играясь с его длинными прядями. Он никогда не вслушивался в её слова — поскольку они не имели никакого значения.       Он просто любил смотреть в её серебристо-серые глаза, наслаждаясь человеческим теплом.       Она была единственной, кто был способна согреть его.       — … хочешь сделаю тебе ожерелье из пробок?       Он пожал плечами, но слегка кивнул.       На её лице расцвела улыбка. Тень.       Это был двухсотый цикл с момента появления Тени. Гарри не помнил, как именно она возникла и почему она вечно находится рядом с ним, из-за чего её лицо вечно скрыто туманом.       Но она никак ему не мешала, так что он просто принял её существование как факт. Не что бы его вообще это волновало.       Уже двести циклов ему было слишком холодно. Семья.       Сириус должен был стать его опорой.       Вернон и Петуния — его домом.       Уизли — приемными родителями.       Но он сам отказался от этого, устав раз за разом переживать расставание.       … позже, ему просто стало наплевать. Интерес.       — Зачем вы это сделали, Поттер? — в голосе Снейпа слышалось плохо сдерживаемая ярость.       Гарри, сидя на корточках рядом с трупом Драко Малфоя, безразлично пожал плечами, больше заинтересованный в том, чтобы сложить листок бумаги, нежели в беседе с преподавателем.       Рядом с парнем валялся меч Гриффиндора, чье лезвие было покрыто кровью.       — Отвечайте мне, Поттер! — рявкнул Северус, наставляя на ученика палочку.       Из-за окрика мужчины, пальцы брюнета слегка дернулись, и-за чего линия слома вышла кривой. Вздохнув, Гарри откинул в сторону бумагу и поднял голову, смотря Снейпу прямиком в глаза.       — Мне просто было интересно.       — Убить своего товарища? — прошипел мужчина. — Совсем сдурели?       — Так он же не умер, — переведя взгляд на застывшее мертвой маской лицо Драко, пробормотал Гарри.       Поднявшись на ноги, предварительно подобрав меч с пола, Поттер прикрыл глаза.       — Они никогда не умирают. Вопросы.       — Я не понимаю. Кто вообще решил, что есть безумие, а что есть “нормальность”? — Гарри провёл кончиками пальцев по волосам Тени, ощущая лишь жуткий холод. — Разве все понятия не были придуманы людьми для людей? Кто сказал, что смерть — это плохо, а рождение — хорошо? Почему мы должны подчиняться чьим-то указаниям? Разве не человек придумал Бога? Или, если наоборот, зачем Бог дал нам эту возможность? Почему мы мыслим, почему мы страдаем? Почему мы так старательно цепляемся за жизнь? Почему мы просто не можем закрыть глаза и исчезнуть? Раствориться в небытие…       В ответ на его вопросы, Тень просто обвила его торс руками, кладя голову на грудь.       Это был тысячный цикл.       Гарри Поттер сомневался, что выдержит ещё столько же.        Подарок.       — Что это? — наклонил голову Поттер.       Тень пожала плечами, но не убрала ладонь, желая, чтобы парень взял протянутую вещь.       Брюнет проигнорировал её, желая побыстрее завершить текущий “повтор”.       В следующей попытке всё повторилось.       — Я же сказал, что нет, — поморщился парень, не желая брать творение подруги.       Сейчас его больше волновало, сколько сальто он сумеет сделать, спрыгнув с края Астрономической Башни.       На десятом цикле Поттер молча выбил из ладони Тени уже доставшую его вещь.       — Как знаешь, — вздохнул Гарри, подбирая небольшое ожерелье, выполненное из пробок. Подруга всё-таки добилась своего на сороковом “круге”.       Почему-то оно испускало приятное тепло.       … на следующий цикл Тень вновь протянула ему его.       Парень, не говоря ни слова, нацепил его на шею. Поражение. На первом цикле он верил, что ему дали второй шанс. На пятом — что он делает какие-то вещи неправильно. На двадцатом — возможно, есть ещё нечто, чего он не понимает. На сотом — первый раз убил себя. На двухсотом — смирился с тем, что не может окончательно умереть. На пятисотом — первая съеденная бритва. На тысячном — он вспомнил, кто такая Тень. На полуторатысячном — окончально принял её. На трех тысячи восемьсот девятом — перестал считать повторы.

Ведь весь этот мир — просто кривые декорации для его личного ада.