Свобода не даром

      Сильные руки. Развитые плечи. Широкая грудь. Лицо — как со страниц глянца. Невидимка Гилберт спал глубоко и крепко. Кевин теперь звал его так — просто добавив к привычному имени новое слово. Их головы лежали на разных подушках, но так близко, что даже в полумраке еще не родившегося рассвета Кевин мог разглядеть каждую черту. Ровное дыхание оседало ему на лицо, теплое, размеренное — именно оно и разбудило. К этому, пожалуй, стоило начать привыкать.       Итак, Брендон Гилберт. Владелец громадного особняка в Англии и старинного дома в Цюрихе. Летает частными рейсами, пользуется услугами наемной охраны. Ценитель искусства. Богатый. В отличной форме. Взрослый, но еще относительно молодой. Уверенный, сексуальный, — женщины за такими охотятся и держатся до последнего. С большим членом.       Что еще он знал об этом мужчине? Что бы он рассказал брату? Что, будь его воля, выкинул бы свой «счастливый билет» к чертовой матери, а лучше — сжег. Что еще?       Этот человек держит под прицелом всю их семью. Но Кевин вовсе не был уверен, что Том разделит его страхи. Наверняка еще и ерничать начнет, мол, наконец хоть кто-то нашел на них управу. Нет, все это не пойдет: и мало, и слабо. Надо бы сказать что-то такое — безупречно убедительное, чтобы даже Том признал: Брендон Гилберт аморален в масштабах ада.       Грешен и беспринципен — хотя Тому такой только понравится. Скажет, что это весело. Похищение назовет захватывающим приключением, а девиантный секс со всеми извращениями — изюминкой. И конечно, поднимет его на смех — за нерасторопность.       Кевин кисло выдохнул. Всевышний, точно подложил невидимке не того близнеца. На самом деле подходили друг другу именно эти двое — при адекватных обстоятельствах, разумеется. Оба трахаются с мужчинами. И оба, следовало признать, харизматичные и яркие. На Гилберте, вероятно, девчонки в школе тоже гроздьями висли. На Томе — точно. Да и еще бы: Том классный.       Сам Кевин мог им лишь притворяться. Теперь, спустя столько лет, было даже стыдно вспоминать, как он ходил на свидания вместо брата. Да, бывало и так, и Том не был против. Более того, на каждую такую встречу сам его и отправлял. Именно так у Кевина и случился первый секс — обманом.       — Не вижу проблемы, — протянул Том, снимая с вешалки брюки. — Она хочет трахаться, а тебе уже давно пора начать. Черт… и в чем теперь идти? — одежда с соседних вешалок примяла одну из штанин.       — В джинсах.       Томас недовольно скривился: он и так ходил в одних и тех же постоянно.       — Слушай, она же хочет с тобой, — промямлил Кевин, принявшись разглядывать собственные джинсы, безбожно вытертые на коленках. До следующего лета точно не доживут. Если мама не купит новые, придется штопать или ставить дурацкую латку, как у деда. Кевин удрученно вздохнул.       — Ну так и не говори, что ты не тот Тайлер, — с энтузиазмом предложил Том. — Все останутся довольны: ты получишь секс, Джулия — меня, а я избавлюсь от вас двоих и буду свободен как птица.       Кевин поднял на него глаза: что, опять шататься по улицам? В последнее время Том уходил все чаще, а возвращался все позже. Чтение без спешки, конечно, было приятно, но вечера в одиночестве тянулись мучительно.       — Да-да, братик, — улыбнулся Том, — в планах напиться и веселиться.       — Сдурел? А если они узнают? — шепотом протянул Кевин. Им всего пятнадцать, какой алкоголь? В лучшем случае ему просто не продадут, а в худшем… Кевин сглотнул, представляя, что будет, если соседи увидят брата пьяным и расскажут все родителям.       — Значит, снова выпорют, — Том озорно подмигнул. — Впервые что ли?       Кевин поводов для веселья не видел.       — Как будто тебя одного, — нахмурился он. Двоим ведь достанется: одному — за дело, второму — за укрывательство.       — Ссыкло, — Том отвесил шутливый подзатыльник и бесцеремонно взъерошил ему макушку. — Кто не рискует… Да и вообще, разве секс с Джулией недостаточная компенсация? Резинки в шкафу. Только помойся. Девчонки помешаны на чистоте.       Полчаса спустя Кевин уже вовсю намыливался. После залез к Тому в шкаф и вместе с презервативами выудил из стопки футболок стеклянный флакон. Находка не была случайной — он знал, что ищет. Флакон обнаружился еще четыре месяца назад, но Кевин до сих пор не имел ни малейшей идеи, откуда тот взялся, — родители точно ничего такого не покупали. Возможно, Том попросту стащил его где-то с прилавка. Кевин не спрашивал — иначе пришлось бы и самому объясняться, что он забыл на чужой полке. Кевин не усложнял: просто дожидался, когда брат уйдет гулять, открывал флакон и нюхал ароматный пульверизатор. А потом, напоследок, вымазывал подсохшие капли у себя под носом. Запах нравился. Сегодня он воспользовался им как положено: теперь он пах Томом — для убедительности. Хорошо, что, когда вернулся домой, от аромата не осталось и следа.       Том пришел далеко за полночь. От него крепко несло алкоголем, горечью, а еще чем-то терпким и соленым. В кровать он завалился прямо в одежде и идти в душ явно не собирался.       — Ну? Как? — на Кевина уставились пьяные глаза. — Где все случилось?       — На заднем дворе.       — У нас?       Кевин покачал головой. Нет. Джулия привела его к себе.       — Говорил же, с нее уже капает, — присвистнув, Том расхохотался раздражающе громко.       — Тише ты! — шикнул Кевин. — Все спят.       — Да и ну их к черту! Как хоть прошло?       Кевин пожал плечами с нарочитым равнодушием.       — Классно.       — Кла-а-ссно? — протянул Том. — И это все, что можно сказать после первого траха? У тебя что, не встал?       — Встал, — буркнул Кевин.       Том недоверчиво фыркнул.       — Тогда чего такой кислый?       — Все как-то быстро, кажется… — Кевин замялся. Ему вообще не хотелось отвечать, но брат теперь так легко не отстанет — выжмет из него все соки. Помолчав, Кевин добавил: — Не кажется.       — Ага, — усмехнулся Том. — Решил угробить мою репутацию. Большое спасибо.       — Пошел ты…       Том перекатился на живот. Брошенная на пол сумка валялась рядом. В Кевина полетело что-то яркое, и Том снова упал затылком на подушку.       — На вот, держи. С первым сексом, неудачник.       — Откуда у тебя деньги? — подарок оказался неожиданным. И дорогим: швейцарские конфеты. — Ты что, их украл?       — Не парься, — отмахнулся Том, кое-как стягивая одежду. — Угостили.       — Будешь?       Том мотнул головой.       — Не, и так штормит.       А вот Кевин не удержался. Он уже отправил в рот первую — ту, что лежала в самой середке.       — …напился… зачем? — тающий на языке шоколад не давал говорить быстро и внятно. Да и казалось, с каждым словом он только растрачивает этот изумительный вкус.       — Жуй и отвали, — пробормотал Том, прикрывая глаза.       Кевин умял полкоробки, прежде чем догадался открыть окно — не дай Господь дед унюхает перегар! Их спальни были на одном этаже. Затем развесил одежду Тома по вешалкам. Перед тем, как выключить ночник, накрыл его одеялом.       Обычно Том спал чутко — жалуясь то на птиц, то на проезжающие не иначе как в соседнем городе машины. Но не сегодня. Сейчас, даже если бы Кевин его ударил, тот бы не проснулся — слишком перебрал.       Зато Кевин успел кое-что рассмотреть: красноватый засос на шее — очередной — и даже аккуратно его потрогал. Похоже, вечер у Тома удался по всем пунктам: бухло, компания, девчонки.       Кевин лег в постель. Уснуть быстро не удалось — после конфет адски хотелось пить. Но спускаться на кухню ночью он не решился: перетерпит, нечего шастать по дому. Так Кевин промучился до утра. Во рту было приторно и вязко, это противное ощущение не проходило даже во сне. А чужой, налипший на Тома запах въелся в воздух и выветрился лишь к рассвету. Он проснулся раньше будильника — раздраженный, подавленный и чертовски злой на брата за бессонную ночь. И еще — за то, что у того в карманах вчера шуршали какие-то деньги. Том нашел подработку и не сказал. Кевину было чертовски обидно: ему тоже пригодилась бы наличка. Почему бы не поработать вдвоем?       Осторожно, чтобы не разбудить невидимку, Кевин перевернулся на другой бок. Надо бы не забыть сказать Тому, что настоящие швейцарские конфеты другие — теперь он это знал. На этих мыслях веки сонно сомкнулись.       Пряный аромат кофе пощекотал нос.       — Ни звука, — услышал Кевин. — Ты еще спишь.       На глаза легла ладонь. Одеяло поползло вниз; дюйм за дюймом его нагота становилась уязвимой. Трахнет его Гилберт пальцами? Или сделает это по-настоящему? По-быстрому или надолго? А если надолго — то как? Минет? Или будет вылизывать ему зад? Снова без поцелуев — или все же переступит через себя? Кевин не знал, чего из этого он хотел в своих сонных мыслях сильнее — точнее, чего сильнее не хотел.       Пока не происходило ничего. Ему оставалось лишь затаить дыхание и ждать. Чужое, ровное и размеренное, доносилось из-за спины. Тишину разбил звонкий хлопок — Гилберт ударил его по заднице. Хотя разве это удар? Так, баловство. Кожу покалывало лишь слегка, но зато под ней, в мышце, разливалось приятное тепло.       Выждав, Гилберт шлепнул снова — сразу по обеим половинкам. От следующих ударов Кевину стало жарко. Везде, даже почему-то в ступнях. Он выгнул поясницу: пусть Гилберт ударит сильнее — может, боль приглушит томление. Но оно только нарастало.       Теплые сухие губы вжались Кевину в висок. От прогиба его ягодицы расслабились и разошлись, и этого хватило — Гилберт уже не просто гладил кожу, но и лез глубже. Кевин закусил губу. Господи, почему это так приятно? Почему становится приятно так быстро?       И все-таки его отверстие зажалось под пальцем. Значит, где-то в глубине души он еще оставался нормальным. Вопреки слабости тела. Вопреки слабости духа. На каком-то по счету «вопреки» все исчезло: и ладонь на лице, и рука между ягодицами. Отстранился и сам Гилберт. Кевин обернулся — что тот задумал?       Ничего. Просто встал с постели — уже одетый. Рубашка, галстук. Пиджак висел на спинке кресла.       — Доброе утро, — сказал Кевин, продолжая рассматривать его.       — Привет.       — И все?.. Просто пришел меня пошлепать?       — Хочешь большего? — Гилберт надел пиджак. На Кевина он взглянул лишь мельком.       — Не похоже, что ответ тебя интересует.       — Зависит от ответа, — отозвался тот, поправляя галстук.       Кевин проследил за его пальцами — еще минуту назад они были заняты другими вещами. Он втянул носом воздух, и его снова обдало жаром. Узел галстука затянулся туже, и Гилберт, наконец, перевел на него глаза.       — Не думал, что ты заведешься так быстро. Прости, Кевин, но твой невероятный зад придется приберечь до вечера. Мне пора.       Кевин больше не спросил ни слова: не его дело, куда так спешит невидимка. Кофе он допил прямо в постели, а потом сплюнул на ладонь — не собирался он терпеть эту ноющую тяжесть в паху до вечера. Он и сам не понял, почему так возбудился, но мастурбация принесла облегчение блеклое и половинчатое — всего лишь ответ на механическое движение рукой.       Покосившись на простыню, Кевин вылез из кровати. Ясное дело, из страха потерять работу никто не позволит себе даже косого взгляда — ни в сторону хозяина, ни в его. Но в глубине души, глядя на такие вот пятна, наверняка испытывают отвращение и презрение к обоим. Не может же быть, чтобы людям было все равно?       К обеду Кевин узнал, что как минимум двое из штата прислуги знали английский: его вежливо — даже доброжелательно, куда более, чем это могло бы случиться в прежнем доме, — попросили пройти в кабинет господина Гилберта. Тем не менее, расспрашивать персонал Кевин не стал: все узнает сам. В конце концов, это его профессия — вынюхивать, и бросать старые привычки было бы глупо, особенно в его положении.       Правда, не все привычки стоило сохранять. За то время, пока он жил в пустом особняке, он обзавелся одной странной — одеваться и раздеваться у окна. Кто, в самом деле, мог увидеть его наготу с безлюдных аллей? Оставалось лишь надеяться, что и сегодня его бесстыдство осталось незамеченным.       Кевина снедало смятение, но не меньше — любопытство: что тот человек — пришедший ранним утром гость — мог делать в этом доме?       — …подают заявления о выходе с целью экономии. — Дверь в кабинет была прикрыта неплотно. Кевин прислушался, вполне можно разобрать слова. Говорил Гилберт. — Однако сбор взносов вы не прекращаете. При этом налоговые поступления от юридических лиц составляют основную часть финансирования. У подобной стратегии есть разумные обоснования?       Ответ последовал не сразу. Пауза затянулась — нарочито. Но когда прозвучал другой голос, сиплый, но уверенный, Кевин убедился окончательно: он не ошибся. Он точно знал, кто за дверью.       — Ситуация непростая, — произнес гость. — Официальный статус, как вы выразились, нашего клиента влечет за собой определенные обязательства. Увы, это повсеместное явление, не только в Швейцарии. Но я понимаю, к чему вы клоните. И да, господин Гилберт, я в курсе вашей инициативы освободить от налога предприятия и компании. Я говорил тогда, на обсуждении, и повторю сейчас: это невозможно. Мы не можем зависеть исключительно от воли жертвователей. Наши средства и так фактически под контролем вашего банка.       — В котором вы, к слову, имеете немыслимые привилегии.       — Безусловно. Традиция была заложена вашей семьей при ином положении дел. Но даже если во всем Цюрихе останется пять человек, которым мы нужны, мы будем работать для них. Мы не газеты и не телевидение, — последнее было заявлено с явной нетерпимостью. — Из-за низких рейтингов мы не снимаем передачу с канала.       — Не вижу особой разницы, — хмыкнул Гилберт, а потом вновь стал сдержан. — Не будем отходить от разговора по существу. Итак, пастор, поскольку, несмотря на объективно изменившиеся условия, вы продолжаете требовать финансирование в прежнем объеме и рассчитываете и дальше на мое участие, вам понадобится мой представитель. Для начала в финансовых делах прихода.       — Что дальше? Захотите в синод? Мы и так придерживаемся полной прозрачности и общественного контроля. Прихожанам дано право самим высказываться о расходовании налоговых поступлений.       — Тем легче вам будет ввести в курс дел моего человека, — спокойно заметил Гилберт. — Мне нужна лишь информация. Обоснование, почему условия, на которых мы работаем, должны остаться прежними. Как вы понимаете, я и так слишком долго инвестировал вслепую. Это больше не представляет обоюдного интереса.       — Как, надеюсь, понимаете и вы, господин Гилберт, — в голосе прозвенел нажим, — выполнить вашу просьбу затруднительно.       — Это не просьба, пастор. Многие епархии Германии уже раскрывают свои финансовые показатели. Возьмите с них пример. Подобные меры идут на пользу всем сторонам.       Гилберт говорил уверенно и спокойно — не учтиво, конечно, но вежливо. Однако Кевин не мог не уловить в его интонациях ту унижающую снисходительность, которая делала каждое слово колючим. Признаться, он впервые слышал, чтобы беседу с пастором вели в подобном тоне.       Воспользовавшись паузой, Кевин вошел в кабинет.       Человек в кресле обернулся. Его голову украшали благородные седины, а высокий лоб был прорезан глубокими морщинами. Вчера это не бросалось в глаза, но теперь, вблизи, Кевин ясно заметил: в этом человеке сочетались живой ум, достоинство и возраст. При этом он выглядел слишком по‑человечески, что вызывало странное чувство неловкости.       — Мой друг — мистер Тайлер, — произнес Гилберт ровно, как нечто само собой разумеющееся. Кевину же стало совсем не по себе: ага, друг. Ну да. Они ведь так похожи на приятелей.       — Кевин, — обратился к нему Гилберт, — Герр Юлиус Дитер принял наше приглашение остаться на обед.       Кевин выдавил кивок и такую же короткую, робкую улыбку.       — Преподобный.       Цепкий взгляд пастора просочился под кожу. Кевин ответил тем же — внимательно, изучающе.       — Рад знакомству, мистер Тайлер, — пастор скупо кивнул.       Гилберт тем временем поднялся из-за стола. Кевин не был уверен, что это правильно — он никогда прежде не видел, как ведут себя в быту со служителями церкви, — но, кажется, первым все же должен вставать пастор Юлиус. Во всяком случае, так было бы правильнее.       — Крайне важно обрести друга, мистер Гилберт, — произнес пастор, следуя к столовой. — При вашей занятости и образе жизни проверенная, надежная дружба — редкое везение.       — Мы знакомы не так давно. Но вы правы, господин Дитер, близкий друг — это благословение Господне, — отозвался Гилберт, и Кевин по одной лишь интонации понял, что тот самодовольно улыбнулся.       Кевину оставалось лишь возмущенно впиться взглядом в его затылок: Господи, ну зачем? Разве пастор и без того не понял, что между ними происходит?       — Вы американец, мистер Тайлер? — обратился к нему Юлиус Дитер.       — Кевин. Зовите меня по имени, пожалуйста, — попросил он. И, опомнившись, что на вопрос так и не ответил, добавил торопливо и скомканно: — Да, я родился в Штатах. И вырос там же.       — Как и большинство южан, мистер Тайлер весьма увлечен вашей субкультурой, — заметил Гилберт, усаживаясь во главе стола. Обычно, когда они ели вдвоем, он всегда садился напротив.       Блюда уже были поданы. От предложенного вина пастор отказался. Кевин тоже.       — Ваш духовный путь, Кевин, похвален, — произнес пастор Юлиус, глядя ему прямо в глаза, словно в самую душу. — Баптизм, верно?       Кевин кивнул, но следом опустил взгляд: чистоты в его душе не было, а грязь лучше прятать.       И все же любопытство победило стыд.       — Как вы догадались? По акценту? — спросил он. Сам пастор, к слову, говорил на английском так бегло, что с легкостью мог сойти за американца.       — Скорее по обращению, — спокойно ответил тот.       — Простите, я не подумал, что здесь принято иначе. Вчера все было так знакомо и похоже, что я… — Кевин окончательно стушевался. Каким же неучем он был.       — Вы присутствовали на службе? — пастор был удивлен.       За Кевина ответил Гилберт:       — Мы прибыли в Цюрих вчера. Мне передали, что в последнее время вы нездоровы. Стоило убедиться, что ваше самочувствие не вызывает опасений — чтобы не отягощать вас лишними беспокойствами.       — Ваши тревоги напрасны, мистер Гилберт, — заверил пастор, помедлив. — В любом случае я бы нашел для вас время. Не столь часто вы бываете в Цюрихе, чтобы упускать возможность личной встречи.       Кевин присмотрелся внимательнее. Еще в самом начале встречи он заметил глубокие морщины пастора — подвижные брови давно сморщили лоб, — но теперь лицо, прежде живое, походило на застывший воск. Что бы пастор ни говорил, со здоровьем у него явно были проблемы. Вероятно, сердце. У деда когда-то тоже занемело лицо — надолго. Правда, и кисти тоже. Юлиус Дитер, можно сказать, отделался легко: его руки все еще могли убеждать оступившихся и утешать страждущих.       — Какие планы в Швейцарии? Вы здесь впервые? — спросил он, перехватив изучающий, почти неуместно пристальный взгляд Кевина.       Кевин и не сразу сообразил, что вопрос адресован ему.       — Цюрих — прекрасный город, — проговорил он наконец. — Уверен, понадобится не один день, чтобы все здесь посмотреть.       — Планы несколько разнообразнее, — вмешался невидимка. — Но обойдемся без подробностей, иначе сюрприз для мистера Тайлера рискует быть раскрыт преждевременно.       — Может, вы посоветуете места? — Кевин обратился к пастору.       — Мистер Гилберт — ваш лучший путеводитель, — ответил тот. — Он здесь, можно сказать, вырос.       — Не преувеличивайте, господин Дитер, — Гилберт отмахнулся. — Всего лишь ежегодные летние каникулы. Так что мистер Тайлер имеет все основания рассчитывать на ваш совет.       — Что ж, — протянул пастор, — в таком случае порекомендую то, в чем действительно могу оказаться полезен. Приходите познакомиться ближе с одной из наших приходских общин. Мы относимся к древней традиции христианства, но наш путь — реформаторский. Наши двери всегда открыты.       — Непременно, пастор Юлиус, — Кевин улыбнулся, на этот раз смелее. — Спасибо.       — Кевин, могу задать встречный вопрос? — спросил пастор.       Кевин с готовностью кивнул — конечно, о чем угодно.       — Религиозна вся ваша семья?       — Все без исключения, — Кевин ответил без заминки. Правда, про исключение решил все же умолчать.       — В таком случае следует отдать должное вашим родителям. Смиренно приняв трудности, они вырастили сына в верных традициях.       — Трудности? — переспросил Кевин растерянно.       — Жизнь на юге Штатов не всегда благополучна.       — На то воля Его, — отозвался Кевин.       — Мне нравится ваша кротость, — заключил пастор. — Люди часто сомневаются, не перестал ли Господь заботиться о них. Но Иисус напоминал сомневающимся: Он никогда не перестает. Он проявляет Свою любовь множеством путей.       — Но люди не понимают заботы Его, как не приняли и Господа, Им посланного. Когда Иисус пришел к ним, они видели в Нем лишь сына плотника. Но Господь всегда беспокоился и будет беспокоиться, нужно лишь открыть Ему сердце, — сказал Кевин. — Евангелие от Марка, — добавил он.       — Все верно. Однако одного знания недостаточно, — губы пастора изогнулись в снисходительной улыбке. — Истине надо еще и следовать.       — Довольно красочно, — подытожил Гилберт. — Жаль, мало общего с реальностью.       — Мистер Гилберт, — пастор тотчас перевел взгляд на него. — Едва ли события давних лет станут давними для всех нас. Мы скорбим о безвременной кончине Джорджа и ежедневно молимся о его душе. Помолитесь и вы. Облегчите сердце. Успокойте душу. Примите волю Господа — и Он исцелит ваши раны.       — Должно быть, Джордж в восторге, — спокойно сказал Гилберт, отпивая из стакана с водой. Вино он тоже не тронул.       Кевин задержал на нем взгляд. Долгий, внимательный и… ничего не понимающий. Оставалось лишь догадываться, кем был этот самый Джордж — любовником? Ушедшим другом? Или, может, родственником? Но развивать тему, явно неприятную для обоих, никто не стал.       Обед тек в целом нейтрально и внешне благодушно, но Кевин все равно ощущал себя не в своей тарелке. Грешник, возымевший наглость натянуть личину благопристойности. Он готов был провалиться сквозь землю, в отличие от Гилберта, который чувствовал себя невозмутимо — пожалуй, единственный за столом. Пастор Юлиус тоже был напряжен. Кевин наблюдал за ними обоими, то за одним, то за другим, с жадностью ловя каждую деталь: выражение лица, интонации — все, что могло помочь разобраться, что именно связывает этих людей. Помимо вопросов о пожертвованиях.       Отчего-то Кевин был уверен: пастор не пришел бы в этот дом, если бы не был вынужден. Напоследок тот сказал:       — Благотворительность, мистер Гилберт, это не краткосрочный вклад. Если действо совершается не по зову сердца, есть ли в нем смысл? Ваши родители видели вещи иначе.       Гилберт попрощался с ним с той вежливостью, в которой пренебрежения нашлось больше, чем всего остального.       Когда пастор Дитер ушел, от Гилберта Кевин узнал кое-что из истории швейцарской церкви — рассказ оказался неожиданно увлекательным. Оказывается, она нередко становилась первопроходцем в реформах, которые позже принимал и Ватикан. Упрямо независимая, как и сама страна, церковь всегда отличалась вольностями. От проповедей на латыни здесь отказались сразу после основания. То же касалось и участия мирян в управлении делами, и именно поэтому какой-то приятель Гилберта, человек совершенно нерелигиозный, входил в кантональный синод — нечто вроде церковного парламента.       Само собой, некоторые из местных новшеств так и не были признаны Римом. Ни, собственно говоря, церковью Кевина. Пасторы здесь не дают обет безбрачия; разведенные могут вступать в повторный брак — это было общим для обеих традиций. Но вот то, что в некоторых приходах кантональной церкви однополые пары могли рассчитывать на благословение… У Кевина даже не нашлось слов — ну что за бесовство? А здесь тема «брака для всех», как сказал Гилберт, витала в воздухе.       — В Швейцарии мы демократичнее смотрим на вещи, чем многие, — подытожил Гилберт.       Однако внимание Гилберта занимали иные вопросы современности. Даже в такой либеральной и новаторской системе публикация финансовых отчетов оставалась редкостью. Понять, какая часть благотворительных средств действительно доходила до адресата, а какая оседала по пути, стало слишком затруднительно. Да и определить, насколько жителям кантона вообще нужна помощь, оказывалось непросто, почти невозможно. Гилберта это не устраивало: в отличие от родителей, он не собирался бездумно спонсировать приходы.       — Значит, ты швейцарец? — спросил Кевин после очередного «мы».       — Не совсем.       — Мать или отец? Кто из них отсюда?       — Мать родилась в этом городе. Но у отца тоже были швейцарские корни. Как и у матери — английские.       — Кто такой Джордж? — спросил Кевин, помедлив.       Гилберт едва заметно качнул головой:       — Ты все равно с ним никогда не познакомишься. Нет смысла забивать себе голову.       — Ладно, — настаивать Кевин не стал. У него были и другие вопросы. — Пастор Юлиус… как он понял, что я из бедной семьи? Речь?       — По твоим манерам за столом, — ответил Гилберт. — По осанке и по тому, как ты используешь приборы. Его семья столетиями занимала высокое положение, он знает, как должно быть. Подобное всегда бросается в глаза, Кевин. Есть вещи, которые однозначно отличают одних от других.       — Ясно, — Кевин кивнул. — Тебе за меня стыдно?       — Не перед ним.       — А перед другими было бы?       — Возможно.       Кевин мотнул головой:       — Неправда, не возможно. Точно было бы. В один момент он посмотрел на меня как на грязь. Просто тебе плевать на его мнение. Или, может, ты даже решил его позлить, кто знает.       — Ты преувеличиваешь, — усмехнулся Гилберт. — В этом доме он не решится демонстрировать недовольство.       — Дело ведь не только в манерах? — прищурился Кевин. — В моем присутствии, да? В самом факте?       — Да, этот человек придерживается довольно консервативных взглядов и не умеет разделять чужие радости. Но это его проблемы, не твои.       — Зачем ты тогда меня позвал? — выдохнул Кевин. Черт, он ведь так и знал… Чувствовалось, что именно в нем вызывает у пастора неприязнь. — Значит, все-таки решил его позлить?       — Он не стоит того, чтобы менять ради него планы, — просто ответил Гилберт. — Мне хотелось пообедать с тобой. Но ты прав, Кевин. Скоро у тебя появится преподаватель по этикету. Остальному ты должен учиться сам.       Кевин посмотрел на него с вопросом: чему остальному?       — Держаться с людьми, имеющими к таким, как ты, предвзятое отношение.       — Это к каким же?       — К тем, кто предпочитает общество мужчин, — объяснил Гилберт. — Богатых и влиятельных. Связь в неравном социальном статусе вызывает определенную реакцию. Негативную, в целом. Пересудов не избежать. Даже при всем желании я не смогу уберечь тебя от каждого косого взгляда. Если, конечно, тебя снова не запереть в Саут-Йоркшире.       Кевин едва сдержался, чтобы не спросить: так это он, оказывается, предпочитает? Но одно лишь упоминание его прежнего места заточения заставило прикусить язык.              

***

             Гилберт выжидающе протянул ладонь.       — Сегодня ты его заслужил, — сказал он.       Минутами ранее, опускаясь перед ним на колени и расстегивая пряжку, Кевин и подумать не мог, что будет дальше. Он хлопнул глазами. Заслужил? Ремень? Чем? Нет-нет, он торопливо покачал головой: ни на какие успокаивающие интонации он не купится. Что он такого сделал? И почему узнает об этом только сейчас? Все ведь шло хорошо, вплоть до самого вечера: они общались, гуляли по городу, сходили к ратуше, и ничто не предвещало наказания.       — Этот урок стоило преподать еще днем, когда пастор только ушел, — Гилберт вальяжно опустился в кресло. — Но прогулку пришлось бы отменить. Мне этого не хотелось.       Сердце Кевина забилось тревожно.       — Я не понимаю…       Господи, пусть хотя бы объяснит, в чем дело. Нормально, словами. Кевин был уверен: он тоже найдет нужные слова. Обычно это не работало дома, там никто не слушал его объяснений, но здесь… Здесь не так, как дома. Не так же ведь?       Гилберт смерил его нечитаемым взглядом.       — Ты сказал ему «да», Кевин. Принял его приглашение, — он говорил размеренно и медленно, будто давал время обдумать каждое слово. — Разве ты получил мое согласие?       — И что? Это же была обычная вежливость! Что я должен был ответить? — Кевин сглотнул. Да что, черт возьми, происходит?! — Рассказать ему правду?       — Я разрешал тебе сейчас говорить, Кевин? — Гилберт взял его за подбородок, вынуждая поднять лицо. Но Кевин все же успел заметить, как вздулась ширинка у него на брюках. — И ты совершенно напрасно ждешь, что кому-то есть дело до твоих оправданий.       Терпкий древесный аромат защекотал нос. Реальность сузилась до одного — запаха Гилберта и подступившего к горлу волнения. В свою ладонь Гилберт заполучил ремень не сразу: чертов пояс будто кто-то измазал клеем, и Кевин разжимал пальцы медленно, через силу.       Свернутый в петлю, он лег Кевину на губы. Может, ничего страшного и не случится? Кевин затаил дыхание. Не ударит же невидимка его ремнем по лицу?       Вспыхнувшее вдруг негодование заглушило страх. Почему он вообще должен это терпеть? Стоять на коленях, не имея даже возможности объясниться! Но встать на ноги Кевин не успел: чужие пальцы сомкнулись у него на затылке.       — Куда ты, мальчик? — ремень, скользнувший по щеке, едва не остановил Кевину сердце. Следом обожгло рот. Он дернул головой и поджал губы, спасая их от нового удара. — Нет, Кевин. Мы еще не закончили, — услышал он. Ремень коснулся его лба, очертил бровь и спустился к кончику носа. — Разомкни губы, — скомандовал Гилберт, — или я ударю тебя по щекам.       Ослушаться Кевин не осмелился — он был слишком растерян, напуган, чтобы противиться хоть чем-то. Что это за дичь?..       Попавшую ему на губы слюну Гилберт стер ладонью. От прикосновения стало жечь сильнее.       — Ты хотел ему понравиться и даже угодить. Я ведь прав, Кевин? — услышал он. Секундой позже на глаза навернулись слезы: второй удар был больнее. — В следующий раз хорошо подумаешь, прежде чем принимать предложения без моего одобрения.       Он понимал, что не должен этого делать — прятать губы, но те снова сжались. К счастью, Гилберт оставил это без внимания и, вопреки угрозе, не ударил.       — Ты знаешь, мальчик, насколько я терпелив, — он отпустил его волосы и встал, возвышаясь теперь над Кевином в полный рост. — Но, кажется, стоит чаще напоминать, кого ты должен слушаться. Кого одного.       Кевин не запомнил, как все произошло. Его просто поставили на ноги и сдернули штаны до щиколоток. Затем он снова оказался на полу — тяжелая ладонь надавила на плечо. Гилберт наклонился к его лицу; язык, скользкий и влажный, облизал пекущие губы.       Облегчение было мимолетным. На Кевине еще оставалось белье, но разве оно могло стать защитой? Хлесткий ремень заставил его вздрогнуть. Второй удар — дернуться. На третьем Кевин зашипел. Ягодицы уже вовсю горели.       «Ты ненормальный… ненормальный!..» — забилось в висках, но Кевин заставил себя молчать. Не только от страха, пусть даже от него он едва дышал. Наверное, это было чистым безумием — нарываться прямо сейчас. Но вдруг он понял: ему нужно знать, как далеко этот человек может зайти. Пусть даже это знание принесет боль — сильную боль, — он стерпит. Все лучше, чем и дальше съеживаться и трястись каждый раз, когда тот решит поставить его на колени. Нет, он не будет слабым.       Не думая о последствиях, Кевин накрыл рукой вздутую ширинку. Там было твердо.       — Правда думаешь, что можешь напугать меня ремнем? — усмехнулся он с нарочитым вызовом. — Да меня всю жизнь лупили так, что ты бы обкончался от одного только зрелища. Спустил бы прямо себе в штаны.       Гилберт снова прошелся по нему взглядом — неторопливым и цепким, нескончаемо долгим. Под ладонью Кевина дернулось. Ширинка расстегнулась прямо перед носом. Весь член для него не вынули — только треть. Пока еще сухая головка надавила Кевину на губы.       — Хватит болтать, Кевин, — прозвучало ровно, с паузой. — Берись за дело.       Перед тем как склониться, Кевин позволил себе еще одну усмешку: а он ведь оказался прав. Этот человек — больной придурок. Но разве это что-то меняло? К этому всего лишь стоило привыкнуть.       Действие оказалось не затруднительным и даже легким — тяжело глотать весь ствол целиком, тогда уставала челюсть. Обсасывать только головку — дело другое, Кевину не требовалось даже помогать себе руками. Он задвигал головой чаще. На языке стало терпче, немного солоновато — потекла смазка. Он осторожно поднял глаза. Гилберт, закинув голову, дышал тяжело и часто. Он то и дело постанывал, но редко и пока еще тихо. Но ему нравилось, Кевин это чувствовал.       Когда Гилберт подвел его к кровати, то сразу же раздел. Следом разделся сам. Взгляд Кевина упал на покрасневший, мокрый член Гилберта — слюна еще не высохла. Сердце Кевина забилось быстрее — что будет дальше он, кажется, знал. И он послушно позволил Гилберту с ним это сделать.       Темный галстук, ставший для него повязкой, не пропускал даже свет ночника, но Кевин все равно зажмурился. Полностью голышом, он лег животом вниз, Гилберту на колени. Они так уже делали — когда тот подмешал что-то в вино, — но сейчас в руках Гилберта все еще был ремень.       Гилберт растягивал его медленно, долго и больше не бил — страхи Кевина не оправдались. Да, ремень то и дело опускался на его ноющие ягодицы, но лишь поглаживая кожу. Самым кончиком, щекоча копчик, — и в какой-то момент Кевину показалось, — Боже, ну нет! — Гилберт может пойти дальше. Но тот лишь надавливал на вход, внутрь ремнем не лез. А если бы полез? После того как его унизительно били по губам, даже такое казалось почти облегчением.       Не останавливаясь, Гилберт продолжал, тискал яйца, порой до боли, затем заглаживая ее мягкими касаниями. Член Кевина наливался тяжестью — ласки его возбуждали. Он бессильно ерзал — то уклоняясь, то подталкивая головкой в руку, — и одновременно надеясь, что ничего совсем уж лишнего в него не впихнут. Пальцев и члена хватало, чтобы чувствовать себя… Да, Кевин, не бойся признать: он чувствовал себя шлюхой — с твердым, скользким от смазки членом.       Гилберт посадил его спиной на колени. Просто надел его на свой ствол. Нанизал, словно на вертел. Тело Кевина легко приняло его длину, всю сразу.       — Не знаю, мальчик, зачем ты это делал, — бархатистый шепот опалил ухо, — зачем провоцировал, — язык скользнул в ухо. — Но старался ты напрасно. Тебе так не вывести меня из себя, — умелая рука сомкнулась у Кевина на плоти. — Давай, подожми ноги и упрись пятками в мои колени.       Гилберт начал двигаться. Кевин вскрикнул — сначала тихонько, больше проскулил. Каждый новый толчок выжимал из него звуки длиннее и громче. Кевин даже не мог закрыть рот — пальцы держали его за нижние зубы, размыкая челюсти, и очень скоро он кричал протяжно, в голос: член внутри распирал его до отказа.       В этом положении головка касалась простаты, отчего Кевина неминуемо уносило. Но сейчас было еще хуже — он будто сам, весь, превратился в эту самую точку, в сплошной оголенный нерв. Малейшее прикосновение — и Кевина выгибало, что-то в нем замыкало и не давало вздохнуть — только хватать воздух рваными, неровными глотками. Кевин запрокинул голову, упираясь затылком в крепкое плечо. Пальцы на ногах поджались. Еще немного — и сведет судорогой, но Кевин, наверное, бы ее и не почувствовал.       — Да… — влажный выдох осел ему в ухо, плоть внутри ускорилась.       Это не было вопросом, но Кевин зачем-то кивнул — словно кто-то посторонний толкнул его голову, чтобы он согласился.       — Точно? — хмыкнул Гилберт, вбиваясь в него чаще и все сильнее. Кевин услышал его глухой гортанный рык.       «Он как животное, — капли пота сорвались с висков Кевина. — Нет, не он. Мы оба».       Сорвался и сам Кевин: терпеть больше не было сил.       — Да! — выкрикнул он с мольбой. — Да-а… — пылая в адском пекле. Райского ведь не существует? Его горькое, греховное блаженство излилось Гилберту в руку. В какой момент тот кончил, он не почувствовал: здоровенный член был слишком, слишком глубоко.       Обмякнув, Кевин стек на кровать, стянув с лица галстук. Отдышавшись, Гилберт ушел в ванную и вернулся с полотенцем.       — А теперь без игр, — серьезно сказал он, вытирая Кевину грудь, подмышки и свою сперму между его ног. — Мне очень не нравится, что ты смотришь только на атрибуты. Учись распознавать ложь.       Гилберт распорядился принести лед. Успокаивающе-холодные кубики он прикладывал к губам Кевина сам. Когда последний растаял, Гилберт вдруг поцеловал его — глубоким, сытым поцелуем. Как будто даже благодарным.