Глава 13
14 июля 2021 г., 00:21
No bees no honey, no work no money
Простыня под подушкой смялась. Ткань прилипла к пальцам противной сухостью. За глухим щелчком двери последовали размеренные шаги. Отступать было поздно — и некуда. — Это настоящее имя? — спросил Кевин, не поднимая головы. — Неполный вариант. Кевин не мог объяснить почему, но так случилось, что в невидимке лучше всего он запомнил именно голос — низкий, бархатистый, — гораздо отчетливее, чем, скажем, лицо. Голос стал первым, за что его сознание уцепилось месяцы назад, и даже когда образ стал осязаемым, он все равно не застыл в глазах, оставаясь прозрачным. Кевин надеялся, что и не застынет. Как надеялся и на то, что время еще способно вытравить из него то, что уже успело врасти. Оно очистит память, и в своем замечательном будущем он никогда не вздрогнет, случайно услышав в толпе похожие интонации. Шаги оборвались. — Я ждал тебя, — сказал Кевин. Облечь ложь в слова оказалось куда проще, чем он ожидал. Наверное, потому, что ложью они были все же наполовину. Он ведь действительно ждал — не его самого, а того момента, когда Брендон Гилберт наконец вернется в дом. Тогда появится шанс покинуть эти осточертевшие стены. И поговорить. Пусть даже с похитителем — неважно. Завести нормальную, связную беседу, а не получать изо дня в день обрезки условной вежливости. Ладонь легла ему на спину, на голую кожу. Кевин был полностью раздет и уже приготовился к тому, что рука, холодная после мороза, принесет лишь желание отпрянуть — по плечам и рукам уже побежали мурашки. Но вопреки ожиданию по позвоночнику стекло мягкое, тягучее тепло. Признаться, Кевину нравилось, когда его гладили — особенно по спине, у поясницы. Так делала мама, но ее руки были другими: слабее, мягче. Девушки, с которыми он спал или просто обнимался, трогали иначе. С ними все вообще было странно: они словно ставили цель не сделать ему приятно, а точно воспроизвести эффектные кадры из сопливых мелодрам. Кевину порой чудилось, что в этих постановках его можно было заменить любым другим парнем — и ничего бы не изменилось. Их прикосновения выходили механическими почесываниями его футболки, и только если повезет — ногтями по коже. Впрочем, и самих девушек, с кем он проводил время, можно было перетасовать, поменять местами, выбрать первую попавшуюся — или и вовсе найти незнакомку; разницы не было бы. — У тебя выступает один позвонок, — услышал он. — Я знаю, — выдохнул Кевин. — Думаю, это несложно исправить. На это Кевин ничего не ответил. Благо, он все еще лежал на животе, и его лицо оставалось надежно спрятано. Питание, книги, сомнительные беседы о вере и картинах — и еще более сомнительный секс. О чем еще Кевин Тайлер должен изменить свои представления? Ах да, теперь вот еще и осанка. Стоило лишь попасть в поле зрения этого человека, как тот всякий раз силится его переделать. Какого дьявола? Он не нуждался в исправлениях. Он нормальный! Такой же, как все — и ничем не отличался в худшую сторону от миллионов людей. Он получил свое образование — пусть не лучшее в мире и даже в стране, но то, какое смог себе позволить. Его это устраивало. Как устраивал и фастфуд, и безвылазное прозябание в Баме — все это он как-то пережил. И посредственный трах с девчонками, пусть и от раза к разу, тоже не был проблемой. Да он вообще мог легко обходиться без секса! Да, он не был идеален и за свою юную жизнь уже успел наделать ошибок. Но разве тот, кто поставил себя выше закона Бога и людей, разве человек подобного сорта способен сделать кого-то лучше? Нет. Все, что изменил в нем этот человек, — лишь только измарало душу. Даже с собственным телом Кевин перестал быть одним целым: теперь они жили раздельно, в постоянном раздоре. Под наркотой или без — Кевин не был полным придурком, чтобы тешить себя иллюзиями. Его тело откликалось на порочные действия, все легче и легче поддавалось соблазну. Оно привыкало. И он не просил этих изменений, не нуждался в них и никогда не желал. Кевин крепко зажмурился: ну же, успокойся. Будь послушным мальчиком — и, быть может, заслужишь еще один подарок: билет из этой чертовой глуши. Кевин прогнул поясницу и развел ноги — и попробуй только облажаться. — Ты себя готовил? — тот самый, выпирающий позвонок обволокло горячее дыхание. — Проверь, — шепнул Кевин. Палец погрузился в него легко и быстро. Да, мистер Гилберт, едва ли вы ожидали такого рождественского сюрприза: от смазки все внутри хлюпало. Готовить себя к изнасилованию было сродни безумию, и, добавляя один палец за другим, Кевину оставалось лишь себе напоминать: это всего лишь работа. Стоял ли он за прилавком с проклятой сладкой кукурузой или писал статьи десятками в неделю — работник выходил из него ответственный и усердный. Всегда. А раз иной позиции в обозримом будущем для него не предвиделось, значит, он пройдет и это чертово собеседование. У него все получится. Кевин был уверен, что Гилберт приедет утром, — и не ошибся: около восьми прислуга начала приводить в порядок хозяйскую спальню. От этих звуков он как раз и проснулся. Он принял душ, а затем расстелил только что заправленную, идеально свежую постель: он встретит хозяина в ней. Кевина резко бросило в жар: палец внутри шевельнулся. В животе стало туго, почти болезненно — как когда съел что-то несвежее и резко схватывает желудок. Кевин бесконтрольно сжался и тихо простонал, пережидая, пока напряжение стихнет. Застучавшее сердце сбило дыхание, и Кевин глотнул воздух ртом. Он до сих пор не мог понять природу этого процесса — совсем не похожего на обычное, естественное возбуждение, в том смысле, какое исходит от члена, если ласкать только его и не лезть к нему в зад. С пальцем в проходе Кевин перевернулся на бок. С кропотливой внимательностью он принялся разглядывать лицо — как если бы обретя имя, оно обрело и новые, прежде утаенные черты. Впервые за три месяца он знал, в чьи глаза смотрит, но ничего нового ему не открылось: если кто из них двоих и изменился, так это был сам Кевин. Он не чувствовал никакого смущения, даже не ощущал себя унизительно голым — это стало естественным: лежать перед Брендоном Гилбертом нагишом. Не думай, просто чувствуй, — Кевин помнил рецепт. — С Рождеством, — снова шепнул он, демонстративно опустив взгляд на свой вставший, налитый член. В яйцах тоже было тяжело. Секс запомнился быстрым. Долгой была прелюдия. И влажной — от языка по всему телу, разве что затылок остался сухим. Кевин и помыслить не мог, что такое вообще возможно — на его стопах, на пальцах, сомкнулись губы. В те мгновения он даже не судил, насколько все это странно, насколько неправильно. Зудящее, режущее сладостью скапливалось за копчиком, текло по позвоночнику и пульсировало в члене — ствол влипал в живот. Оно не давало анализировать — только чувствовать. Но и страх, его он тоже ощутил, когда, нависнув, Гилберт развел ему колени. Те коснулись простыни, как у лягушонка, которого вот-вот препарируют. Боль проникновения и первых толчков в его зад ничего не заглушила. Возбуждение Кевина было слишком сильным, чтобы погаснуть просто так, без разрядки — движения плоти только разносили по венам его назойливое, неутихающее эхо. В оргазм Кевин сорвался, снова нанизанный на пальцы, рвано вскидывая бедра и заполняя спермой чужой горячий рот. Ее было много. После Кевин поймал себя на обманчивой мысли: Брендон Гилберт будто никуда и не уезжал. Они беседовали много и подолгу, обсуждали новые прочитанные книги и даже немного поспорили. Гилберт выслушал его доводы до конца, ни разу не перебив. Затем сказал, что мозг у него работает каким-то особенным образом. Кевин слабо понимал, чем это его мозг мог заслужить такую характеристику — то ли похвалу, то ли наоборот. Да и, честно говоря, не запомнил, о чем именно шел спор: желание уехать из этого дома дошло до ярого отчаяния, и Кевин мог думать только о том, как его осуществить. Точнее, как осуществить прямо сейчас. После одинокого Рождества это чувствовалось особенно остро — своим отсутствием Гилберт ставил его существование на паузу, а кнопка «плэй» загоралась только тогда, когда хозяин дома перешагивал порог. Кевин не был уверен, что выдержит изоляцию снова. Она сводила с ума. Пообедав, они прогулялись и даже успели замерзнуть: поднялся ветер и снова нагнал туч. Отогревались в кабинете коньяком. Прислуга разожгла камин, но невидимка почти не пил, а Кевин лишь осторожно цедил из бокала. Его тело и так ему не принадлежало, так пусть хотя бы ум останется ясным, без повторения Дня Благодарения. Убедившись, что сосаться и неистово трахаться его все же не тянет, Кевин расслабился и, окончательно разомлев, решился: — Не оставляй меня здесь одного, — он зажал воздух в легких, словно предстояло долго-долго плыть под водой. — Ты говорил, что это возможно… чтобы я не торчал здесь безвылазно. Гилберт взглянул на него с едва заметной насмешкой. Кевин на него — иначе. Интерес и ожидание на лице Гилберта говорили сами за себя. — Ты хорошо понимаешь, о чем просишь? — спросил тот. Кевин кивнул с готовностью. Он понимал. Что тут неясного? Находясь рядом, ему придется видеть этого человека чаще, чаще заниматься с ним сексом — иначе нет никакого смысла держать его постоянно перед глазами. Он был согласен. К вечеру, когда настало время ложиться, Гилберт раздел его сам, пуговицу за пуговицей. На короткий миг его темные брови сошлись к переносице, если, конечно, это не была игра теней. Кевин подозревал, что не была. — Что тебе в нем не нравится? Цвет? Форма? — спросил Гилберт будто мимоходом, стягивая с него штаны. — Ты о подарке? — Кевин приподнял бедра навстречу его рукам. — Просто боюсь потерять. Слишком изящная вещь. Жаль будет. — Не беспокойся об этом, — довольно улыбнувшись, Гилберт прижался губами к его колену. — Всегда можно найти замену. Запомни, Кевин, всему без исключения. До настоящего секса дело не дошло. Они просто отдрочили друг другу, и, как Кевину показалось, от него не потребовалось бы и этого, если бы он сам не потянулся к пряжке на застегнутом ремне.***
Кевин ожидал увидеть снег — стереотипы порой играют с людьми злые шутки. Вопреки красивым картинкам и почтовым открыткам, Цюрих стоял вовсе не на заснеженных альпийских вершинах, с какими у него прежде ассоциировалась Швейцария. В городе, с мокрыми после дождя дорогами, оказалось довольно тепло. Признаться, даже сойдя с трапа, Кевин до сих пор не верил, как легко и просто все вышло. У него получилось, черт возьми! Получилось! О предстоящем переезде ему никто не сообщил, и он узнал о нем лишь сегодня, после завтрака. Поднявшись в комнату, Кевин просто обнаружил пустые вешалки. Собранные чемоданы стояли в холле. То, что происходило дальше, он видел лишь в фильмах — словно его задействовали в сериале о богачах или спецагентах в стиле Бонда: частный рейс, кортеж из дорогущих машин и куча охраны. Что это, если не бутафория, — такое вообще бывает на самом деле? Лишь когда самолет оторвался от земли и уже несколько минут летел над облаками, пришло осознание: да, так бывает, и не с кем-то другим — все это происходит именно с ним. — Куда мы летим? — спросил Кевин. Сидевший напротив Гилберт был занят довольно увесистой папкой. Названия на ней не стояло, документов Кевин не видел — кресла располагались слишком далеко, чтобы разобрать мелкие строчки вверх ногами. — В Швейцарию. — Ты там живешь? — Время от времени. — Так что… это Рождественские каникулы? — осторожно спросил Кевин. Кажется, с выводами о переезде он все же поспешил. — Не совсем. Гилберт перевернул очередной лист и продолжил читать. Понаблюдав за ним некоторое время, Кевин решил, что тот либо читает невнимательно и по диагонали, либо обладает скоростью чтения примерно такой же, какую выработал он сам. — Прости, давай отложим разговор на полчаса, — проговорил Гилберт, не отрываясь от бумаг. — Сейчас мне нужна тишина. Кевин кивнул. Он не знал, заметил ли это Гилберт, но, видимо, одного лишь того, что он заткнулся, вполне хватило. Что ж, подождет и повторит вопрос позже. Он должен знать хотя бы примерные на себя планы. Однако беседа не состоялась и через полчаса — Кевин попросту уснул. Кресло было мягким и невероятно удобным, а бесконечная синь за бортом навеяла глубокое умиротворение. Он провалился в дрему с легким сердцем и мыслями о Томе: как же тот удивится, услышав историю об этом полете. И о Швейцарии. Кевин был уверен — ему будет что рассказать. Наверное, Том поначалу и не поверит. Да, точно скажет, что он лгун. Кевин улыбнулся: ничего, детали убедят. Дом, в который его привезли, мало чем походил на современный и тоже напоминал музей. Не сравнить, конечно, с особняком в Англии, — тот был гораздо, гораздо больше, настоящая громадина. Но выдержанная роскошь старины проникла в каждый угол и здесь. Обойдя гостиную, коридоры и комнату, подготовленную специально для него, Кевин так и не понял, нравится ему это или нет. Прежде, предаваясь мечтаниям о собственном жилье, он видел просторную, новую квартиру. Пусть даже небольшую, главное — как можно меньше мебели и всякой мелочи по углам и полкам. Он ценил пространство и пустоту. Наверное. Пока у него не было своего уголка, чтобы убедиться в этом наверняка. Прислугу он рассмотрел за обедом и снова украдкой — это уже вошло в привычку. Видеть новые лица было немного странно и даже некомфортно. Здесь они были чересчур чопорными — еще хуже, чем в особняке. Впрочем, взаимодействовать с ними Кевину и не пришлось, все распоряжения Гилберт отдавал сам. Кевин не улавливал их суть: он не знал немецкого. Когда Гилберт предложил прогуляться по городу, Кевин охотно согласился, он соскучился по городам. Альтштадт поразил его всем и сразу. Было ли дело в людях вокруг, — от оживленных скоплений он уже успел отвыкнуть, — либо же его очаровал сам район, такой по-настоящему европейский, но Кевина поглотило ощущение нереальности: он лишь растерянно озирался по сторонам. Черт возьми, он в Швейцарии и даже не знает, куда смотреть, да и что здесь вообще делать. О чем он собрался рассказывать Тому? Кевин обернулся на одно из зданий. Возможно, это была ратуша. Красиво. Он замедлил шаг. Может, ринуться к ней со всех ног? Стучаться в двери и кричать о помощи? Конечно же нет. За ними по пятам следовала охрана, да и сам Гилберт мог легко его догнать — бегал он быстро. Кевин продолжил путь вдоль витрин магазинов. Никуда он не побежит. Будь дело только в телохранителях, он бы рискнул — сдерживали не они. Для него уготованы были иные механизмы: он ведь был не единственным пленником. Родители, дед, возможно, даже дяди и тети ежеминутно находились под прицелом Брендона Гилберта, и Кевин не мог их подвести. От одной лишь мысли, что из-за его глупой выходки кто-то из них пострадает, сердце катилось сдавленным комом в желудок. Оставалось лишь благодарить Всевышнего, что хотя бы Том продолжал быть для этого человека недосягаем. Кевин не упускал ни одного указателя: Оберштрасс, Унтерштрасс, Нидердорф. Он не знал, что это — названия улиц или кварталов, — да и правильно ли их читал. Немецкий чем-то напоминал латынь, которую он кое-как знал, и некоторые слова напоминали друг друга. Кевин задержался у очередной вывески: приход и церковная община. Дальше следовало невозможное длинное, трудночитаемое и едва ли произносимое слово. — Зайдем? — Гилберт тоже остановился и взглянул на часы. — Вечеринка на твой вкус. — Там… на немецком? — Разумеется. Я могу переводить. — Ты здесь был? — Кевин поднялся на широкую ступеньку: ко входу в здание вела высокая лестница. — И не единожды. — Зачем? — удивленно протянул Кевин. — Не слишком-то ты похож на праведного прихожанина. Гилберт хмыкнул, затем пояснил: — Изрядная часть моего детства прошла в этом городе. Семья участвовала в его жизни. Можно сказать, статус обязывал. Они заняли место на самом последнем ряду. Служба уже началась, но, к счастью, они никого не потревожили: отполированная скамья сияла пустотой. С благоговением Кевин задержал дыхание. Церковь была светлой, просторной, в ее простоте и строгой красоте витала праздничная торжественность. На душе Кевина стало теплее и радостнее. Переводчик не понадобился. Кевин столько раз слышал проповеди, что, наверное, мог бы и сам написать такую молитву. Он уже знал, о чем будет сегодня — в день памяти святого Томаса Бекета: о человеке, который не побоялся умереть за правду. Пастор, конечно, добавит, что в наши дни истина значит все меньше, и пренебрегать ею стало почти естественным. Кстати, Тома назвали именно в честь этого святого. А во имя кого был назван Кевин, он не знал. Кевин невольно задумался. А что он вообще о себе знал? Кем был? Каким? Как показали последние месяцы, в отличие от святого Томаса Бекета, ради собственной выгоды он вполне мог поступиться принципами, да и просто, чтобы избежать неприятностей. Заиграла музыка. Некоторые из прихожан встали, Кевин же не смог себя заставить. Он вдруг почувствовал себя незваным гостем в чужом пристанище. Тем, кто одним своим присутствием оскверняет божественную святость — и места, и таинства, в нем свершаемого. Если бы эти люди узнали о его падении, о том, каким он стал скверным, смогли бы они пожалеть его? Нет, даже в мыслях он не мог просить о великодушии. Он был вором, грабителем, бессовестно крадущим у всех этих людей дарованное им благословение. Кевин вжался в спинку скамьи и поспешил опустить глаза: на него обернулась какая-то женщина спереди. Он не смел смотреть в ее одухотворенное лицо. Он понял в эту секунду, что никогда больше не посмеет взглянуть в глаза этим незапятнанным людям. Кевин тупо уставился в пол. Прямо сейчас стоило уйти, но он малодушно оставался, пусть уже и не на своем месте. Когда-то он ведь был хорошим? Чистым? До того проклятого дня, как их с невидимкой пути пересеклись. Кевин поднял на него глаза. Что такие люди делают в подобных местах? Что, собственная часовня оказалась слишком мала? И нужны свидетели благочестия? Зрители? Кевина вдруг резанула ужасающая, кощунственная мысль: а что если мужчина на третьем ряду ничем не отличается? Или справа, на пятом? Сколько среди пришедших тех, кто чтил закон Господа и наставления Его по-настоящему, а не из любопытства или соответствия публичному статусу? Сколько зла может скрываться под личиной благопристойности? Даже их двоих едва ли можно принять за грешников. Респектабельный мужчина, пришедший на мессу вместе… с приятелем? Племянником? Младшим братом? На отца и сына они не тянули. Разве мог бы пастор подумать, что читает проповедь тем, кто отреклись от истины Его? На глаза Кевина навернулись слезы. — Мы можем уйти в любой момент, — тихо сказал Гилберт. — Не можем, — огрызнулся Кевин. Они и так пришли, когда служба уже началась. Сколь еще неуважения может уместиться в одном человеке? По череде псалмов Кевин понял: скоро все закончится. Люди обратятся друг к другу с улыбками и любовью, обнимут ближнего своего. Кевину обнять было некого. Кроме них двоих на последний ряд так никто и не сел — они пришли последними. Кевин сглотнул и поджал губы. Сможет ли он в этих стенах совершить еще одно кощунство? Сможет? Когда момент настал, он не встал, а всего лишь повернул к Гилберту голову. Они встретились глазами. Несколько секунд Кевин хранил молчание. Неровная улыбка изогнула Гилберту губы. — Не обнимешь меня? — А тебе это нужно? — бросил Кевин и тут же мысленно отвесил себе подзатыльник. Болван, какой же он все-таки болван. Не привел ли этот человек его сюда специально — проверить искренность столь внезапной благосклонности? Не был ли в этом расчет, что в доме Господа он просто не посмеет лгать? Лгать он действительно не мог. Только не здесь. Как он может наполнить сердце любовью к тому, кто похитил его, насилует и держит его родных фактически в заложниках? К тому, кто живет лишь ради того, чтобы удовлетворять свои капризы и похоть? Пастор с благословением отпустил всех в сумеречный город. — Как насчет того, чтобы пройти пару кварталов и вернуться домой? — спросил Гилберт уже на улице. Кевин торопливо застегнул пальто на ходу. Он не хотел задерживаться у здания. — Как скажешь, — ровно отозвался он. — Ты плакал. — Люди часто плачут в таких местах, — Кевин наполнил легкие воздухом. Снаружи дышалось легче. — Не заметил, чтобы кто-то из этих ханжей и лицемеров вышел с красными глазами. — Ты даже не знаешь этих людей, как ты можешь так говорить? — фыркнул Кевин. — Могу. — Ты их не знаешь, — раздраженно процедил Кевин, закутываясь в шарф. За ужином он по большей части молчал, механически заглатывая еду. Он все-таки это сделал — там, в церкви, он открыл Гилберту объятия. Просто побоялся не поступить так. В тот момент Кевин заставил себя не думать — только чувствовать. И он чувствовал, но не как похищенный и развращенный человек, а как христианин. Кевин не видел перед собой насильника и порока, он обнял человека без прошлого, ближнего, пусть даже пришедшего в великую семью друзей Иисуса всего лишь мимоходом. Под мантией матери воплощенного Бога место есть каждому. Насчет себя, отступника, правда, он был не так уверен. В спальне Кевин сразу же разделся: к чему тянуть неизбежное? Пока он снимал одежду, Гилберт смотрел на него так долго и пристально, что у Кевина снова загорелись щеки — в последние дни такого не случалось, и он уже успел обрадоваться, что кое-как научился держать эмоции в себе. Нет, не научился. Все тот же жгучий стыд. Ничего в нем не поменялось. Но кое-что прибавилось: взгляд, обращенный на его наготу, больше не вызывал былого страха. Это было что-то другое. Кевин боялся этого слова, но приходило только одно: волнение. Или возбуждение. Не торопясь, Гилберт подошел к комоду. Кевин не разглядел, что тот достал из ящика: невидимка стоял к нему спиной. Когда он развернулся, Кевин едва не отпрянул, словно в чужой ладони сидел ядовитый тарантул. Гилберт приблизился вплотную. — Не отказывай себе в желаниях. В мире слишком много людей, готовых ими пренебречь, — четко произнес он. — Не добавляй к ним еще одного. Они и без тебя справятся. Воспротивиться Кевин не успел. Тонкая цепочка обвила шею, закрутился замочек. Затем Гилберт опустился на кровать. Его взгляд упал вниз — бегунок на молнии рассек ширинку. Кевин сделал шаг вперед: красноречивый жест не требовал слов. Когда он опустился на колени, на затылок сразу легла ладонь, направляя голову, куда надо. Ствол под губами толкнулся и выдался отчетливым тканевым бугром. Кевин втянул носом запах — немного терпкий, немного солоноватый. Возбуждение горячей плоти просачивалось сквозь белье. Он легонько сомкнул на нем зубы. Противно не было. Не стало даже тогда, когда он принялся вылизывать сам ствол. Кажется, к этому он окончательно привык. Кевин прижал к груди крестик: тот болтался на шее и только мешал работать.
