Protect yourself (all)

— Не забудь, милая — у вас тренировка после завтрака. — Завитые белокурые волосы аккуратно уложены, чужие механические глаза по-человечьи моргают, хлопая завитыми ресницами. Восемь не дура и как некоторые догадалась, что мать — не человек. Только робот может не уставать, не спать и заряжаться напротив старых скучных картин. Но это не пугало. Они дети со сверхспособностями, которых отправляют на опасные миссии против реальных преступников. С каких пор они боятся роботов? — Хорошо, мам. Не смотря на то, что Грейс — просто куча механизмов, матрицы, программ и проводов, она по-настоящему испытывает к ней теплые чувства. Как любить дальнего родственника. Грейс была похожа на ту самую тетушку из Франции, любительницу чая с кучей платьев и вечным зонтиком в руках. Восемь кладет грязную тарелку в раковину и шустро бежит к лестнице, удерживаясь от желания прокатиться на ней ещё пару раз, и мягко проводит пальцами по деревянному поручню. Быстро перебирает, как ей казалось, короткими ногами и наконец, влетает в уютную комнату. Отец в какой-то мере давал им хоть какую-то свободу, правда, только в оформлении своей комнаты. И грех был не воспользоваться таким шансом сделать что-то по-своему. Она развешала плакаты любимых групп, повесила четырехметровую мелкую гирлянду и кучу семейных и не только фотографий. На кровати накидано кучу мягких игрушек и цветастых подушек. Восьмая хотела сделать комнату местом, куда она всегда могла спрятаться от семейных проблем. Рэйчел любила фотографировать и рисовать. Очень любила. Ей нравилось смешивать цвета, получая совсем другие, и мазать кисточкой по холсту, создавая маленький шедевр. Шедевр только для неё. Рисовать для себя — это намного лучше, чем делать это для кого-то другого. Ты чувствуешь запах краски, в которой с ног до головы была обмазана, и проникаешься её чудодействию на картине. Из несколько мазков получить лицо, обрамленное густыми бровями и длинными ресницами, с живыми глазами и уложенными волосами. Иногда она рвала свои картины. Потому что на них видела того, кого недолюбливала и пыталась превзойти; того, кто постоянно смотрел на неё ледяными глазами, похожими на дно айсберга — такие же темные и холодные. Она видела Пятого на собственных холстах. Пятого, которого не могла понять всей душой. Сейчас девочка берет самое необходимое и скидывает в небольшую спортивную сумку: расческа, резинка, пара новых гольф и носков, бутылка прохладной воды и свежее полотенце. Остальное Грейс обычно подготавливала им прямо в раздевалках. Ещё раз проверив, все ли на месте, она юркнула за дверь. Привычно стало то, что каждый раз выходя за дверь, она кого-либо встречала. Этот день не стал исключением: только восьмая дверь захлопнулась, самая близкая отворилась, и из неё тихими шажками вышла Ваня. Та привычно ей улыбнулась и помахала, Рэйчел не могла не ответить взаимностью. Ваня такая незаметная порой. Она забивается в угол, когда вся семья в одной комнате (или когда там просто Лютер или Диего), до такой степени, что невольно становится жаль её. Она ведь не виновата, что родилась такой. Она почти не отличается от них. Она даже лучше некоторых из них, если не всех. Так почему установилась такая иерархия? . Если бы она задала этот вопрос вслух, то вся семейка посмеялась бы, мол, что за тупой вопрос. С каких пор её волнует мнение других? Рэйчел мотает головой, отгоняя ненужные мысли, поправляет лямку сумки и спускается с лестнице. Сегодня по ступенькам — немного нехотя и лениво, а не как обычно — съезжая с перил и визжа на всю гостиную. — Как ты сегодня? Девушка заметила, что в последнее время Седьмая стала какой-то забывчивой и неряшливой: постоянно мнется на месте, словно о чем-то усердно думает и не понимает, чего хочет. В смысле, она и обычно была нерешительной и ежилась перед другими, но сейчас по-другому. Вроде старшая говорила, что отец сказал принимать таблетки. Рэйчел думала, мол, антидепрессанты, но зачем они ей? Да, семья не самая прекрасная, да, в какой-то мере ты тихоня. Но зачем? Ведь никаких симптомов не было, по крайней мере, она не заметила. Так же она думала, мол, может какие-нибудь антибиотики, но опять же — зачем? Ваня не ходит на тренировки и миссии, следовательно, нет ранений. К тому же, Грейс не допустила бы ухудшения здоровья одного из детей. -Все хорошо. Я так думаю, вроде. — Седьмая тихо шепчет ей в спину, все ещё чувствуя неловкость, когда так свободно разговаривает с кем-то… с суперспособностями. — Мхм. — Она что-то мычит в ответ и легонько толкает дверь в раздевалку, мазнув по Ване странным взглядом. Она чувствовала странный клубок в горле, который каждый раз вставал, как только она видела, как Седьмая кусала губы и щенячьими глазами смотрела на них. Ей хотелось обнять её и мягко повторять, что все будет хорошо. Это была жалость? Или сострадание? Рэйчел кидает сумку на деревянную лавку и направляется к пронумерованным шкафчикам, вводит код и раскрывает один из них настежь. Краем ухом улавливает хлопок двери и боковым зрением замечает Элисон, заходившую, уставившись в журнал, который держал по пути сюда. Она резко завизжит и едва не бросается на Восьмую с тающим шепотом: — Ты видишь этого актера?! Он же снимался в том сериале «Пыль и Звезды»! На обложке нового он обнаженный! Мы должны с тобой глянуть хотя бы одну серию! — Эм, да, конечно. Но мне больше нравился другой, ну тот рыжий с темными глазами. — Девушка старается убрать ношу Третьей со своей шеи, одновременно уворачиваясь от журнала, который та пихала ей прямо в лицо. — Элис! — Ну что? — Та надувает губы уточкой, но слезает, бурча что-то себе под нос и направляясь к соседнему шкафчику. Рэйчел снимает с вешалки красную футболку с эмблемой академии, надевает темно-синие шорты и длинные носки. Пока девушка зашнуровывала ботинки, не спеша, затягивая шнурки и поправляя форму, Элисон все жужжала слева от неё уже про модель с любимого выпуска и пыталась причесать пышные волосы. Восьмая собирает пряди в хвост и сдувает недостаточно отросшие, чтобы уместиться, концы челки. — Пошли. Обычно Рэйчел активная и с предвкушением буквально летит в зал на тренировку, чтобы показать какая она полезная и способная, мол, на поле боя я — важная единица. Всегда самой первой разминалась: тщательно так, разогревая каждую мышцу и подготавливая их к любым гимнастическим движениям, да так, чтоб уменьшить их ноющую боль до минимума: ей всегда было очень больно и неудобно ходить на небольшом каблучке с потянутой мышцей или синяком. В зале на первый взгляд пусто, но на самом деле здесь уже находится Диего, который распластался на одном из матов и едва слышно храпит. Второго она тоже заметила, когда спускалась по лестнице — тот уже шел впереди и с явным намереньем отдохнуть, пока все не пришли. Восьмая неслышно подходит и легонько пинает парня в ногу, наклонившись, чтоб ленивым голосом крякнуть: — Встава-а-ай, Диего. Ты чертов медведь и храпишь за всех десятерых паровозов, так что, давай, вставай! — Тело под ней что-то булькает и едва ли шевелится, поэтому она, скорчив недовольную гримасу уже собралась поворачиваться, как вдруг мир вращается, словно бильярдные шары, и делает кульбит, резко останавливаясь. Второй хмыкает и отпихивает со своего места, внутри похвалив себя за блестящую подножку и жертву-поломойку, уткнувшуюся носом в его нагретый мат. — Эй, исчезни, старое ископаемое. — Восьмая подрывается, и её лицо просто нечто! Диего приходится отвернуться, чтоб сдержать смех и не завизжать на всю тренировочную комнату. Эта идиотка — идеал олицетворения состояния полного возмущения и по-особенному старческого осуждения. — Я?! Ископаемое?! Ты себя видел, без пяти минут гризли?! — Она пихает его в бок, шипя змеёй, пока он переворачивается, аки шар для боулинга. — Отстань, мегера. — Это нечто издает смертельный для его ушей и визг и нападает на него, навалившись сверху. — Слезь, ты тяжелая! — Заткнись, невоспитанный засранец! — А ну заткнулись оба. — Эллисон за шиворот берет обоих и сладко шепчет. — До меня дошел слух, что до прихода Пятого вы обсуждаете розовый лак для ногтей. Второй и Восьмая. И оба терпеть не могли это чудовище белого и красного оттенков после того, как Клаус буквально обкидал их комнаты по-блядски ярко-розовыми латексными стрингами. Они снились им во снах. Клаус за это поплатился, когда они оба обкидали его бельем все картины. Естественно, отец не стал сильно углубляться и просто заставил того убирать и дежурить с Грейс по кухне. Сначала хотел запереть его с новым трупом, но из-за того, что должен был уехать по делам в Лондон на неделю, вышло по другому. Конечно, смягчение наказание было влиянием (небольшим, но было) Пого. В какой-то мере они чувствовали себя виноватыми, когда четвертого чуть не заставили проводить недельный отдых в паре с окоченевшим телом. Лишь на мгновение. Пока не скользнули слова о прекрасных посиделках с мыльной губкой и грязной кучей тарелок.