His Worlds

***

Human — Aquilo

Постепенно начинать чувствовать под ногами твёрдость почвы, в начале пальчиками, затем подушечками, только потом полной стопой. Босиком, как всегда. В полной темноте дать мышцам привыкнуть к весу тела, кажущемуся теперь легче. Не удивительно, оно ведь изменилось по сравнению с миром предыдущим. За спиной отчётливо ощущать такое привычное и такое чуждое теперь копошение, на голове тоже. Лёгким зудом на скулах и макушке напоминать себе об особенностях тела этого мира. Позабылось уже совсем, что здесь Сан баарист, лисо-демон, а не человек. На губах появляется лёгкая ухмылка. Всегда нравилось это. Казалось правильным. Осторожно открывать глаза, привыкающие к окружающему лёгкому сумраку. Стоять на жёлтой траве, смотреть на утонченные лодыжки. Поднести руки к лицу. Всё такие же маленькие, аристократичные ручки с длинными пальцами. Тело не поменялось со временем, как и облик. Всё та же бело-серая толстовка, всё те же драные чёрные джинсы, те же тёмные волосы с белой прядью в чёлке и те же плетёные браслеты на запятьях. С тихим смешком приходит понимание, что и место перемещения, середина поля, тоже не изменилось. А вот окружение… За спиной не напевает, как когда-то, свою волшебную мелодию вечно-лиственный лес. Он облетел, превратившись в жутковатую лысую черноту, так тоскливо высящуюся невдалеке. Да и прибой шумит как-то иначе, сердцу совсем не радостно от его шелеста. Только сжимает от грусти. Сделать осторожный шаг по жухлой, колкой траве. Потом ещё один. И ещё. Ко всему привыкаешь. Белый дом на берегу моря зарос плющом, покрылся пылью. Но он всё ещё остался цел и невредим, ни одной трещинки. Так же как и домики на опушке, ещё тогда. Теперь эта участь достигла и основного. Скромный коридор встречает коричневым деревом пола, таким знакомым, и запахами, от которых щемит в груди. Такие нежные, родные ароматы витают в воздухе, но их невозможно описать, потому что их не помнишь. Так привычно завернуть направо и по старой привычке схватиться за косяк, потому что немного закружится голова. География этого Дома всегда была загадочно-изменчива. Но винить его не получается. Всё ещё любишь. Перед глазами предстаёт диван и полки с многочисленными книгами, их цветными корешками. Но картину заметно делает грустнее остывший камин, засохшие цветы и всюду осевшая пыль. На кухне, отделённой одной лишь барной стойкой и лёгкой аркой, тоже самое. И шторы не колышутся на ветру, и окна открывают вид на выжженную местность, а не на буйное изумрудное море. Как давно сюда не ступала нога человека? Год? Полтора? А может и все три? Снова легонько кружится голова и расплываются очертания комнаты. Теперь уже видна двуспальная кровать. Ох уж этот Дом… Простыни всё так же смяты, как в последний день. Рука не поднялась разгладить и убрать следы его присутствия. На полу разбросаны вещи, повсюду следы волчьей шерсти и ещё стоит марево воспоминаний, покрытых голубоватой дымкой. Таких чувственных, светлых, нежных, бесконечно горьких воспоминаний. Пальцами провести по геймпаду, лежащему на полке, вспоминать прохладу рук, державших его. Вспоминать улыбку и смех, которые освещали когда-то весь мир, вспомнить как пили чай на полу, кутаясь в один плед. Или как наперебой галдели над новым обновлением игры. Как его учили видеть своего деймона, а он учил как правильно есть зефир, учил любить. Как они выбирали имя общего питомца из игры. Вспомнить всё, и объятья на балконе, и завтраки в постель, и бессонные ночи за разговорами о высоком. Вспомнить стычки и последний конфликт. Тот самый, после которого этот мир покинули навсегда. После которого стал появляться вопрос, «а можешь ли ты, Сан, после всего этого любить?». Заполнить лёгкие до отказа отчаянием, вдыхая глубоко. Сосредоточить внимание на правой руке, просто чтобы проверить, успокаивает ли как прежде. Голубое пламя между пальцев перекатывается игриво, напоминая монетку. Разгорается медленно с непривычки, но греет всё так же как и раньше. Убрать его, сжав ладонь, вовремя вспомнив об источнике этой силы. Сесть на пол, спиной к кровати, и уставиться в отключенный телевизор бездумным, невидящим взглядом. В какой момент они перешагнули точку невозврата? Когда Дом перестал таковым ощущаться, даря только горечь и боль? Найти неподалёку тот самый сине-серый плед и завернуться в него. На глаза наворачиваются слёзы из-за воспоминаний, запаха, вида этого мира. Закрыть, не эмоционировать. Стереть руками мокрые дорожки. Но позабылось и то, что на Острове эмоции невозможно спрятать. В окне угасает алый закат и на небо высыпаются звёзды, под стать настроению. Причудливые созвездия, которые они создавали вместе, имя каждого ещё хранится в голове. А вот название этого мира — уже нет. А ведь оно было красивым… Слёзы льются градом, так что размывает картинку. Но всё равно можно различить в конце комнаты что-то кремовое, взявшееся из ниоткуда. Слышится тихое, утробное урчание и под протянутые пальцы ложится мягкий мех. Последнее волшебство, оставшееся от умирающего мира. — Стар… — выдохнуть сквозь плачь, и сиамская кошка мягко оближет щёку. Уткнуться носом в манишку на шее, притягивая спутницу ближе, а та обнимает передними лапами как раньше, шепча слова поддержки. Но даже деймон чувствует это отчаяние в воздухе. Больше нет в этом доме другого человека и его волчицы. Нет нежного уюта и умиротворения. Эта оболочка с ушами, хвостом и рожками, хотя и ощущается как вторая кожа, но нет в ней чувства спокойствия. Это больше не я. А ведь когда-то не было ничего роднее этого. Почему этот мир стал умирать, когда он был так дорог сердцу? Может потому что отпустить чувство вины так и не вышло? Или потому что казавшаяся красной нить оборвалась так грубо? Но ведь этот мир создан этими руками, сейчас обнимающими кошку. Пока жив создатель, жив и мир. Тогда почему? Ответ зарыт глубоко в сердце и только потянешь его краешек, начинает болеть нестерпимо. Потому что его уничтожили более твёрдой рукой. Он разбился об реальность, где детским фантазиям нет места.