The Scientist and the Fallen Child

Её последние мгновения.

      Неужели, всё должно было закончиться именно так?       Как? Провалившейся под «дурную» проклятую гору, испокон веков причитаемую перед подрастающими поколениями как место, о приближении к которому нельзя было допустить даже мысли? Так и не выяснив, почему?       Она упала свысока. Ангельские крылья бы надломились, но у этой девочки незримое око кармы ощутит лишь алый хвост маленького бесёнка.       И упала грубо, прямо в россыпь розовых кустов — с длинными шипами, колючих, но таких красивых. Тонкие ноги спутались в лозе, точно болотной тине, а её тело негостеприимно обколото надломленными шипами. Глубоко, многочисленно. Колотые, резаные… на бледной фарфоровой коже, усыпанной старыми белёсыми шрамами.       И алые бутоны цветов хорошо сочетались с её кровью — да, вполне! Чара не стала возражать, нет… это как искать выбор там, где он даже не предусмотрен.       Ей не сдвинуться. Она понимает, что конец. Удар пришёлся на спину — больно-то как… как никогда прежде. Ни от злобных языков других детей, ни от побоев. Но хорошо. Так, глядишь, и к лучшему будет.       Всё, ведь, «что ни случись — то к лучшему», да? Так они говорят.       Во всём-то они были правы. И в том, что Чара — не человек вовсе. Да. Была надежда, что хоть среди монстров чудовищу место нашлось бы. Но всё закончилось быстрее.       Вот так.       Красиво. Вот им, значит, тоже нравятся цветы. Совсем как людям. Ведь не проросли бы розы без должного ухода, верно? Значит и монстры есть.       Загвоздка только одна — увидеть их, похоже, так и не суждено.       Веки тяжелеют, мутные рубиновые самоцветы-глазки плавно смыкаются.

«Прощай, дерьмовый мир».

***

      Действия шли вперёд мыслей и сомнений — у него не было времени задумываться, благодарить кого-то свыше… найденная человеческая девочка, которую он нёс на своих руках, была при смерти. Теряла всё больше крови.       Мурашками по спине Гастер допускал, что она может погибнуть. Неведомо, сколько времени она провела в этих кустах до того самого момента, как доктор уловил её присутствие. В голове абсолютно ничего не укладывалось.       «Нельзя этого допустить».       Нужна живой. Ему. Лично. Дингс ни капли не заинтересован в приказе короля. Это шанс для Гастера. Шанс наконец исправить всё. Найти способ.       Он рванул по Руинам напролом, только бы достигнуть дверей бывшей королевы — действия всё ещё шли вперёд мыслей, которыми он привычно был так озабочен. Дингсу необходимо место. А девочке — срочная помощь.       Дверь наконец распахнулась — кажется, Гастер и не заметил, как продолжительно громко ломился дрожащим кулаком. Как если бы его жизнь была сейчас на грани.       Ториэль, явно не ждавшая гостей, спешно обратила свой взгляд на него, а затем на девчонку — лик пушистого монстра замер в немом ужасе.       — Гастер?.. — её испуганный вид и дрожащий голос требовали немедленных объяснений.       — Я всё объясню. Позже, — Гастер бесцеремонно пронырнул внутрь, захлопывая дверь на замок. Адреналин хлыщет в его диком чудовищном взгляде — он ясно даёт понять, что ситуация критическая.       Правило первое: никаких свидетелей.       Ториэль, всё ещё глубоко шокированная, не застывает на месте — кивает ему в сторону двери в одну из комнат.       — Скорее, отнеси её туда, я сейчас вернусь, поищу зелья! — бывшая королева всё также оперативно координирует, как и в лучшие годы, когда дело касалось раненых.       Хорошо, что она не задаёт лишних вопросов. Гастер эту черту в ней крайне любил и уважал.       Ворвавшись в открытую и пустующую комнату, доктор возится в полутьме — располагает девочку на кровати, стягивает с неё изорванное, бесформенно-старое тряпье, очевидно, когда-то бывшее свитером. Ему необходимо рассмотреть ранения детальнее.       В ходе осмотра, они оказались крайне неутешительны.       — Что с ней? — пытается выяснить подоспевшая Тори, торопливо раскладывая зелья.       — Ничего хорошего, — тихо прорычал Гастер, выдёргивая шипы пинцетом и, вместе с тем, обрабатывая в четыре руки, на пару с Ториэль, раны на хрупком, совсем изнеможенном теле.       Оставалось только гадать, что с ней случилось. На его памяти людские дети были совсем другими.       — Упала спиной. С такой высоты… — Винг-Дингс жутко помрачнел.       Ториэль резко ахнула, обращая взгляд к Гастеру, неотрывно занятому делом.       Он и сам не хотел об этом думать, но… исход ведь очевидный.       — Она всё ещё жива и дышит, Гастер! — её показательное возмущение, скорее напоминавшее призыв, действительно воскресило неожиданно затухающий запал доктора, ещё парой секунд назад стремительно поникшего.       Умеет же воодушевить.       — И ты спас её… — почти прошептала Тори, а её уши изумленно дёрнулись от осознания. Что это? Неужели, надежда?       Гастер едва заметно смутился, тихо фыркнув.       — Да. От живого образца будет больше пользы, — цинично пресекает, сокрывшись за привычной маской безразличия.       Тори только мягко приулыбнулась.       — А я помню те времена, когда вечно донимала тебя… — она переменчиво-горько вздохнула, касаясь его ладони своей мягкой лапой.       Он и впрямь — нашёл способ.       У доктора задёргался глаз — он резко обернулся, пронзая бывшую королеву грубым, жестоким взглядом. Его раздражало спокойствие Ториэль, когда сам он был на взводе и абсолютно потерян в своих чувствах, мыслях и действиях. Раздражало то, какая она…       Он, противясь не столько ей, сколько самому себе, отдёрнул руку.       — И ты осталась столь же наивной, — хмыкнул учёный, забинтовывая бессознательную девочку. — Я делаю это не ради тебя.       И всё же, Дримурр прекрасно видела, как аккуратно Гастер обращался со своей находкой, каким взглядом смотрел на неё, мягко прощупывал пульс у человеческой шеи и запястий. Словом: читала его, подобно открытой книге.       В её глазах, Гастер сейчас очень напоминал его молодую версию. Она не заводила об этом лишних разговоров — знает, как сильно он стыдится, даже спустя столько-то лет. Он смущён тем, каким милым и нежным был когда-то, но… похоже, ему чудом удалось сохранить то, что Дингс считает навсегда захороненным в себе.       — Мне… просто казалось, что ты ненавидишь людей, — она присаживается на край кровати, поглядывая на девочку.       Учёный беспомощно склонил голову — да, он прекрасно знал, что этого диалога ему теперь точно не избежать.       — Она всего лишь ребёнок, — Гастер тщетно искал себе оправдание, хотя всегда ярко выражал свою неприязнь и отвращение к детям.       Собственных у него никогда не было, да и… не хотелось обзаводиться. У него всегда было нечто более важное. Работа, например.       Тори усмехнулась, склонив голову набок. В её выражении лица чётко читался только один вопрос: «неужели?»       — И какие же… у тебя на неё планы? — вполне логичный вопрос, но женщина столкнулась с явной заминкой и сомнением в докторе. — Ах, я поняла… собираешься содержать её в одной из своих жутких камер, как подопытную, да? — сама она не претендовала ни на что, зная, что Дингс и под дулом пистолета человека не отдаст, но желала помочь тем, чем может.       Он беспомощно вздохнул. Ториэль оказалась слишком уж чуткой.       — А есть выбор?       — Попробуй подружиться с ней, — подмигнула старая леди.       — Если б я знал, как… — ему досадно признавать, что он ничего не смыслил в дружбе. Считал это глупым, рудиментарным.       — Но это ведь ты способен найти выход там, где его нет, — Ториэль пожала плечами, высказывая свою мудрую безучастность, и неспеша поднимается, собираясь удалиться из комнаты.       Она решила, что будет лучше позволить ему разобраться с проблемой самому. Невозможно научиться чему-то без практики и набитых шишек. В ней была твёрдая уверенность: Гастеру это сейчас по-настоящему необходимо.       Впрочем, дело было и в её нежелании вмешиваться. Когда она нуждалась в помощи, в том, чтобы хоть кто-нибудь объяснил ей, что делать и как жить дальше со всем грузом тяжести на её плечах — рядом никого не оказалось. Значительно облегчить судьбу тому, кто стал катализатором разрушения её семьи, исчез и избегал её годами после этого? У неё нет никаких оснований.       Ториэль сделала для него более, чем достаточно, за всё то время, что они знакомы.       Но так и не получила в ответ хотя-бы…       — Тори, — резко окликнул он, когда её рука коснулась дверной ручки, — мне… жаль за всё, что случилось.       И как сильно ей хотелось обернуться, как сильно хотелось выплеснуть в лицо самой едкой кислотой все слова, что хранились в её сердце годами — и о том, что всё это время ему было глубоко наплевать на судьбу той, что с детства тащила его из тьмы на белый свет, и о том, что это с самого начала было лишь его виной, а ей… ей никогда не стоило обращать внимания на тихого мальчика с книгой, которого все окружающие недолюбливали, но…       — Твои слова уже ничего не изменят, — в этих холодных словах смешалось смирение с ношей всей боли, пережитой Ториэль. — Уходите завтра.       Она хлопнула дверью, оставляя Гастера наедине с человеческой девочкой и справедливым, заслуженным чувством вины. Но он относился к ней с пониманием. В кой-то веке бывшая королева не даёт вытирать об себя ноги — Гастер это уважает.       Ловит себя на мысли, что его высказывание оказалось крайне ошибочным: она изменилась.       Ему оставалось только продолжить приглядывать за спящей незнакомкой на постели.

***

      Чара думала, что конец для неё уже настал — вместе с тем, как она закрыла глаза. И, как положено, после конца… была только темнота чернее ночи.       Но в лёгкие резко поступает прохладный воздух.       Смертельно тяжёлые веки вдруг удаётся распахнуть.       Новый приступ боли, вдвойне хуже той, что она испытала на границе жизни и смерти, ударяет импульсами в позвоночник — краткий болезненный вскрик от малейшей попытки дёрнуться с места.       Её тонкие пальцы дёргаются и впиваются небрежными ногтями в ткань простыни, рот шумно хватает кислород, тут же сцеживая его сквозь зубы, и всё её тело так и тянется выгнуться — но не может.       Больно.       Голову охватывает паника.       Она ничего не понимает.       В глазах мутно — испуганный взгляд бегает по всей комнате и окружению, состоящему из пятен и бессмысленных форм, но так и не находит ни фокуса, ни чёткости.       В ушах шумно — хочется прижать ладони и прикрыть посильнее.       Чувствует только беспомощность.       И то, как на грудную клетку давит чья-то большая рука, крепко прижимающая её тело к поверхности кровати.       — …не надеялся, что ты проснешься… — до слуха девчонки доносятся чужие отрывки слов, произнесённые грубым, глубоким голосом.       Самое ужасное — она ничего не может поделать, кроме как испуганно зажмуриться в ожидании худшего.       — Хватит! Больно! — всё, что Чаре удаётся прокричать.       Бредит.       Одной ногой она была здесь, в каком-то неизвестном ей месте, а другой — избитая, на земле, перед толпой сверстников. Боль в её голове всегда ассоциировалась с нападением извне.       Что-то шумно мельтешит перед ней.       Продолжая рыпаться в сонном бреду, Чара наконец приходит в себя только после того, как ощущает острую иглу, вонзившуюся в руку — она инстинктивно пытается схватиться, но впивается в чужую, крепко удерживающую сейчас её собственную.       Её дикий, подобно волчонку, взгляд моментально прожигает незнакомца.       И нескольких секунд оказывается вполне достаточно, чтобы стянуть всё её внимание с болезненного укола на тот факт…       …что перед ней был монстр.       Алые большие глаза распахнулись шире и норовили вот-вот вылезти из орбит.       — А… т... т-ты настоящий?! — она бесстрашно поддалась вперёд, ближе к монстру, который, уловив момент, наконец закончил с неприятной процедурой.       — Да, — терпеливо отвечает монстр, забинтовывая её руку в месте прокола.       Она и не заметила, как приподнялась.       Изумлённая Чара никак не могла понять, кого он напоминал ей — вроде бы и выглядел типа скелета, но не совсем. В его подведённых глазах тускло светились алые огоньки, прямо как у неё! Разве что… белки — чёрные. Элегантные и острые очертания светло-серого лица почти без мимики… и тёмные, вертикальные шрамы, ветвями проходящие через усталые глаза и череп, точно трещины.       Выглядел очень серьёзным. И одеяния у него такие… чрезмерно мрачные, что-ли.       Юная леди продолжала пилить его своим безотрывным мелькающим взглядом, отчего уже Гастеру стало немного не по себе. Он не привык быть разглядываемым подобно зверушке в клетке зоопарка. Всякий монстр старался по возможности и вовсе не устанавливать никакого зрительного контакта с учёным, а она… похоже, совсем не боится его.       — Тебе… легче? — кажется, он совсем растерялся и едва находит слова.       — Немного, — легонько кивнула Чара, оглядывая себя.       Она… вся перебинтована? Девчонка оттягивает чёрную майку, разглядывая под ней бинты с красными вкраплениями.       Точно. Она же, должно быть, потеряла много крови…       Боль в спине тут же напомнила о себе. Чара, хрипло выдохнув, снова плюхнулась на кровать.       — Болит что-нибудь? — интересуется монстр, подсаживаясь к ней поближе.       — Спина… — неутешительно, она подтверждает худшие опасения доктора.       Его ровный силуэт постепенно распадается. Всё бы ничего, но если она переломила себе главный опорно-двигательный аппарат, ситуация действительно куда хуже, чем он надеялся: у него попросту нет никаких пособий о человеческом лечении. Особенно в таком случае. Он врач, но… хирургия, так или иначе, слишком тонкая работа. До одичания глубоко внутри хочется верить, что это, пусть и тяжелый, но всё же ушиб.       Осознание достигает Чары.       — Я… я ходить не смогу? — тихонько спрашивает девочка.       — Глупости. Сможешь, но сперва необходимо восстановиться, — Гастер и сам не понял, что это за неожиданный порыв утешений. Ему прежде было свойственно всегда, без исключений, говорить правду. — Не желаешь ли начать с чего-то попроще? Например… расскажи мне: как тебя зовут?       Она, поверившая на слово, облегченно выдыхает. И с удовольствием принимает смену темы. Вправду ведь, они и не знакомы до сих пор.       — Меня — Чара. А Вы?..       — Доктор Винг-Дингс Гастер, королевский учёный, — и даже представляется он со всем достоинством, вызывая ещё один прилив восхищения со стороны дитя.       — Так официально, — усмехнулась она в потолок.       — Подобающе статусу.       — А есть что-то более подобающее… статусу моего спасителя? Я ведь права? Это Вы меня нашли, док? — решается узнать Чара.       — Верно, — соглашается Гастер. — И мне, в первую очередь, очень хотелось бы знать, по какой причине ты оказалась здесь.       Он по привычке ищет под рукой записную книгу, но тут же осекается, вспоминая, что далёк от лаборатории, в которой остались все его письменные принадлежности. Стоило ему обернуться на то, что так и не услышал никакого ответа…       Чара, свернувшись калачиком, отвернулась от него к стене.       Доктор насторожился.       — В чём проблема, Чара? — у него возникает искреннее недопонимание.       Вновь молчание.       — Это произошло случайно или…       — Ну какая разница?! — она не позволила ему и договорить, выдавая себя с потрохами. — Разве это так важно?       Теперь он понял. Не знал, почему, но раз её это так сильно беспокоило — учёный не собирался давить на больное.       — Нет, впрочем… вынужден согласиться, это не так уж и важно, — покачал головой он. — Моя ошибка, прошу прощения.       А она совсем не ожидала, что до неё не станут допытываться, как это было обычно. Как было всегда в её жизни. Так непривычно, и… теперь, Чара, кажется, немного жалеет, что нагрубила своему спасителю.       — Вы же к людям относитесь, как к дерьму последнему, — она продолжила свой диалог со стеной. — Почему ты меня спас?..       Камень преткновения всё же нашелся — у них одинаково обнаружились темы, о которых не хотелось бы рассказывать никому. Гастер, однако же, своим принципом поступается. Но не всё сразу.       — Это долгая история. Я мог бы поведать тебе, если ты готова сотрудничать.       — Сотрудничать? — девочка слегка оборачивается. — Как? Мне теперь сил не хватает даже с кровати встать…       — И я предлагаю сделку, — «между слов» упоминает Гастер, сохраняя внешнее спокойствие и безразличие.       — Какую? — а вот она явно заинтересовалась.       — Я помогу тебе, и взамен, ты сделаешь ровно то же самое, — кристально чисто доносит доктор, не осложняя условий.       — Знаешь, это вообще-то жутковато звучит! Вот прямо как в фильмах, где подобные сделки всегда приводят к чему-то нехорошему… что, есть какой-то подвох, да? — но Чара всё же испытывает толику недоверия.       — Позволь спросить: ты бы предпочла узнать, в чём заключается «подвох» или остаться здесь и глупо умереть? — он окинул её серьёзным взглядом.       Фактически, у неё нет выбора.       Девчонка надула губы и фыркнула, зная это.       — А где мы вообще, кстати? — неожиданно опомнилась она, оглядывая комнату в полусвете от настольной лампы.       — В гостях у моей хорошей знакомой. Здесь мы ненадолго. Лишь до завтра.       — Дай угадаю: она против из-за меня, да? — Чара в одночасье как-то погрустнела.       — Нет, не то что бы. По крайней мере, не против тебя… дело исключительно во мне.        — Ого-о-о, драма.       — Терпеть не могу, — вырвалось у мужчины.       — Правда? А я тоже, — она впервые улыбнулась.       Гастер негромко усмехнулся в ответ. Что-ж, он понял одно: несколько приятно обрести того, кто разделяет твои взгляды.              — Значит, разбил ей сердце? — строит догадки в подлом издевательском тоне.       Учёному становится всё тяжелее сдержать смех.       — Похоже на то, — пожал он плечами, так и не выделив Чаре однозначного ответа.       — Печа-а-алька, — она разочарованно цокнула языком, ненадолго призадумавшись. — А ты расскажешь мне правду, если я соглашусь «сотрудничать», Гастер?       — Расскажу тебе всё, что ты пожелаешь, — едко ухмыльнулся ей учёный, взывая к соблазну детского любопытства.       — Тогда по рукам! — приободрилась девчонка, в последний момент осознав свой фееричный провал. — Блин, ну и подловил же…       Гастер выглядел крайне собой довольным. И заметил то, чего не ожидал вовсе.       — Думалось мне, с ребёнком придётся намного тяжелее, — он и сам не знает, почему решил сказать об этом вслух, и, уж тем более, поделиться с ней собственными мыслями.       Наверное, просто потому, что разговор с ней не вызывал у Гастера никакого раздражения. Пока что.       — Че-е-его? — показательно возмутилась Чара, ахнув в яром недовольстве. — Я и не ребёнок уже! Мне четырнадцать, между прочим! Нашёл, тут, видите ли… — как и все молодые люди её возраста, она непременно считала себя самой умной, взрослой и «не такой, как остальные».       Дальнейшие её возмущения он просто пропускает мимо ушей.       Винг думает совершенно о другом: ему, хоть и подавно не видавшему людей столетиями, она казалась значительно младше. С одной стороны, некоторые вещи укладывались в голове легче, ну, как минимум, тот факт, что разговор с ней был вполне осознанным.       Но… есть и то, что сильно напрягает.       «Низкорослая. Явный недовес. Хрупкие кости».       Он не испытывает ни малейшего желания думать о том, что с ней на самом деле произошло. Достаточно чёткого факта: выхаживать Чару придётся долго. А как она вообще дожила до своих лет — отдельная загадка, удостоенная звёздочки дополнительной сложности.       Гастер любил свою работу. Честно и преданно отдавал ей всего себя, целиком, никогда не брезгуя остаться подольше или взять дополнительный объём. Не стеснялся вплоть до того, что живёт на своей работе, но это всё… совершенно отличается от того, к чему он привык. Объём огромный. И это не бумажная волокита. Это живое существо, за которым нужно тщательное наблюдение, обследование, лечение и всё вытекающее.       Когда адреналина поубавилось, учёного настигли сомнения о его решении.       И ему, чёрт возьми, придётся прятать её. От всего Подземелья.       — Гастер? Эй, док, ты чего? — Чара наконец вывела его из транса.       — Задумался. Всё в порядке. Достаточно разговоров, тебе необходим отдых, — он резко переменился в лице, оставляя свою ценную находку гадать о произошедшем.       Ей показалось, что он просто устал. Хотя, впрочем, Гастер выглядел так хронически — просто Чара ещё об этом не знала.       — Но ты же… со мной останешься? — как-то смущённо интересуется юная леди. — Я одна боюсь.       «И она говорит, что уже взрослая…» — он старательно подавил в себе смешок.       — С места не сдвинусь до твоего пробуждения, — уверил Дингс, укрыв Чару одеялом посильнее.       — Спасибо, док. Вообще-то, они… всегда говорили, что монстры плохие и злые, всё такое, н-но… мне вот кажется, что я так не думаю, и у меня просто чувство такое, что… ты хороший. Наверное. Не знаю точно. Впрочем, забудь. Спокойной ночи, Гастер.

***

      Она довольно быстро провалилась в сон, а Гастер остался наедине с мыслями о грядущем дне, и тщетно пытался продумать дальнейший план действий.       Ему ничего не стоило пройти мимо той арки сегодня, убить её и забрать душу, или, в крайнем случае, просто развернуться и уйти, но вместо этого… он, по какой-то причине, решился обрушить на себя груз ненужной ответственности и опасности. Гастер прекрасно понимал свою участь: если девчонку хоть кто-то увидит — казнят уже обоих, без лишних слов.       И глупое решение, принятое так давно, окликается ему болью в пятой точке — не скажи он тогда, что это их единственный путь к «искуплению», никто бы и не вздумал угрожать человеческой жизни. Уже никто не станет верить его словам, если Дингс вдруг заявит об обратном.       Он догадывался, что Ториэль хотела ему сказать. И была бы абсолютно права. О том, что это всё — его вина.       Не хотел он и до последнего быть честным с собой, не желал ни признавать, кого на самом деле увидел в этой девочке, ни мириться со своей слабостью и взявшимся из ниоткуда милосердием.       Будь проклято это чувство, возникшее где-то глубоко внутри, когда Чара без задней мысли плеснула ему в душу своими словами: «ты хороший», не зная о нём совершенно ничего. Как всё это глупо, наивно, неправильно, и…       Его просто разрывало на части. Руки тряслись от тонны мыслей и хлынувших чувств, запертых прежде на десять замков. Гастер чувствовал себя уязвимым, обнажённым. Слабым.       Всю свою жизнь после заточения молил об этом, а когда это всё же случилось — что с ним произошло? Столкнулся с реальностью, где оказался совершенно не готов.

Всё, что ему остаётся — насмерть вгрызться в этот шанс клыками.