Пора домой

— Постой-постой, — просит Загрей заполошно, когда ощущает, как знакомое холодное прикосновение пережимает его горло. — Постой, Танатос, прошу тебя. — Нет времени, — отвечает он вибрацией в его костях, и Загрея пробирает дрожью, ведь здесь, под лучами солнца, Танатос совершенно не такой, как внизу, дома. Танатос набегает на него приливной волной, охватывает тело, и от его призрачных прикосновений немеют ноги и руки. Загрей тяжело опускается в мягкую зелень трав, жадно вдыхая теплый запах чего-то непривычного и такого живого. — Чего ты хочешь, Загрей? — спрашивает Танатос, неотвратимо растекаясь холодом по его венам. Загрей не чувствует больше пальцев. Он стонет недовольно. Смерть здесь не ощущается так же, как внизу. Там она стремительна и резка, а здесь же Танатос не спешит. Возможно, действительно медлит, чтобы услышать, что там Загрей хочет ему сказать. Он весь у него внутри, поддергивает края зрения бесцветной серостью, и сердце Загрея, испугавшись, отчаянно качает стынущую кровь быстрее и сильнее. Танатос материализуется над ним, не заботясь о том, чтобы собрать всю свою гигантскую, как мир, сущность в цельную человеческую форму, привычную глазу. Он растекается по плоскости пространства бесформенным плотным темным облаком, из мутных глубин которого на поверхность вываливаются глаза: какие-то золотые, какие-то фиолетовые. Огромные, но для Загрея нестрашные, хоть зрелище и такое странное и его сложно соотнести с лицом Танатоса, к которому Загрей привык. — Я хотел посмотреть на закат. Мама говорила, что это очень красиво. У него язык заплетается, но Танатос не позволяет ему провалиться в воды Стикса, придерживает, не давая утонуть. Кажется, в сотнях его глаз — какие-то расплываются бесформенными лужами, как порванные желтки, — показывается легкое осуждение и раздражение. Как будто Загрей сам просил его прийти за ним, как будто Танатос не следует за ним всякий раз, хотя мог бы заниматься своими прямыми обязанностями со смертными, а не следить за тем, чтобы Загрей не провел в мамином саду слишком много времени. Впрочем, Загрей, наверное, тоже его прямая обязанность. — Ну давай останемся еще чуть-чуть? — пробует Загрей опять. Глаза Танатоса обращаются к небу, щурятся, прикрываются жидкой тьмой. Он не любит солнечный свет, говорил даже как-то, что от него у него болят глаза. — До заката ведь совсем ничего! Очень хочу посмотреть. Танатос вздыхает — вздох прокатывается по телу Загрея мурашками. Это, конечно, очень условный вздох, ведь у Танатоса сейчас нет ни носа, ни рта. Из плоского облака протягивается подобие рук: кости формируются, прямо на глазах обтягиваясь мышцами и кожей. Прикосновение такое непонятно-вязкое, почти неприятное, но Загрей подставляется под намек на ласку, легший на щеку. Веки тяжелые, но он заставляет себя смотреть. Ведь закроет глаза — и умрет, точно умрет. А косое солнце склоняется все ниже и ниже, окрашивает небо из голубого, к которому Загрей едва успел привыкнуть, в нежно-оранжево-розовый, и Загрей, найдя силы, взмахивает рукой. — Подвинься, из-за тебя ничего не видно! Танатос испускает какой-то недовольный булькающий звук и сдвигается вбок, а после призрачным весом ложится Загрею на грудь. Так дышать тяжелее, и за каждый вдох приходится бороться. Глаза Танатоса обращаются вверх, к небу, щурятся так забавно. Будь у Загрея силы, он бы ткнул Танатоса в какой-нибудь из глаз, просто чтобы посмотреть, как он отреагирует. Холод и онемение растекаются по всему его телу, и сердце бьется через силу. Медленно и громко, все тело, кажется, вместе с ним бьется. По небу растекаются оранжевые кляксы, и солнце клонится, клонится, звенит лучами в речной воде, и воздух подергивается золотистой дымкой, а трава щекочет голые руки. Мир перед глазами съезжает крупными неаккуратными мазками, и сил попросить подождать еще немного у него уже нет. Танатос неотвратимо покрывает все его тело, холодом снова пробирается под кожу, до сердца, студит красную кровь. — Тан, — на выдохе, жалобно почти. Небо краснеет. Яркое, как витражи. Танатос формирует где-то на своей поверхности рот и целует Загрея в губы, стекая ему в горло тяжелыми вязкими каплями. — Пора домой, Загрей, — говорит Танатос другим ртом, а третьим легонько прикусывает его горло. Стикс забирает его, когда последний луч солнца касается земли.