Сливовое время

      Десять вечера. Под небом Японии, в городе Окая, уже все уважающие себя жители находятся дома – на одного человека, не состоящего в отношениях, здесь приходится около пяти женатых пар, что чертовски мало, и сейчас весь этот огромный процент населения, наверное, дружными компаниями смотрит телевизор после хорошего ужина. Я не могу не думать об этом, когда отрываю взгляд от газеты в руках и скольжу по незнакомым лицам остальных трех человек в баре. Есть еще двое – бармен, который видит меня здесь слишком часто, чтобы считаться незнакомцем, и мой давний приятель – Юнги. Невысокий, худой и молчаливый, я уважаю его, пожалуй, больше кого бы то ни было за трезвость и практичность ума. Мы с ним примерно одного возраста, дружим еще со старшей школы, и у меня язык не поворачивается назвать это просто дружбой.       Не в том смысле, о котором многие могут подумать.       Братья мы. Некровные.       Если человека, не родившегося с тобой в одной семье, вообще можно считать братом.       Звенят пивные бокалы, над головой шуршит телевизор на минимальной громкости. Эта атмосфера знакома мне слишком хорошо, чтобы сказать, что я позволяю себе слабость забыться в алкоголе лишь по особым дням.       Вон там за огромными окнами плавает густая, холодная темнота мартовского вечера, верно стремящегося к ночи. Там пыльная пустая дорога, закрытые витрины магазинов, погашенные лампы – прошел момент, когда вся дневная жизнь засыпает, и теперь бодрствую только я да пара таких же полуночников.       – Если выпьешь больше, тебя вывернет, – кивает мой друг предупреждающе, когда я откладываю газету и беру в руки недопитый бокал. – И я не буду в этот раз прибегать к тебе домой и поить таблетками.       – Как скажешь.       Взгляд у него недовольный, но не удивленный, я тоже не реагирую как-то по-особенному. Такие разговоры у нас каждый вечер. Все по старой программе.       Я пишу романы, пытаюсь, точнее. Книги издаются и приносят неплохой доход, но сам процесс их появления на свет выматывает меня больше любого марафона. Иногда сил не остается никаких, а мысли все кружат и кружат, уже не только о книгах – о прошлом, о настоящем. Тошнотворные мысли, сожаления и невыплаканные слезы, несказанные слова. Я не умею никак с ними бороться, кроме как низкого градуса в ночном воздухе, высокого в стакане и плеча друга рядом. Да и так не борюсь.       Забываюсь – даже не вру себе в этом.       И вот, Юнги каждый раз грозится оставить меня – ворчит, недовольство высказывает, старается пугать. А толку то. Я по-другому ведь не научился жить.       Его ворчание, кстати, не так уж и обоснованно. Последнее время я, если уж и напиваюсь до звездочек, все равно ему не звоню. Чисто для гордости, немного из вредности. Может, мне от этого самому хуже, только беспокоить его до жути стыдно. Нам уже не по семнадцать. Какой уж там.       Двадцать шесть и семнадцать – слишком большая разница. За это время можно было и поумнеть, и свой бизнес открыть, и выиграть чемпионат по волейболу и, как говорит мать во время небольших звонков раз в полгода, семью завести. Можно было и умереть, и родиться, переехать десять раз, выучить пять языков и более-менее построить свою жизнь. С последним я, кажется, немного преуспел, а вот с остальным не вяжется. Совсем никак. Ни с чем.       Под эти мысли я допиваю свой бокал пива и со звоном ставлю его на стойку – грозный взгляд друга пресекает любые попытки сделать еще один заказ.       – У меня встреча через неделю с крупными инвесторами, – как бы невзначай начинает Юнги. – Если все хорошо пойдет, к лету у школы будет новый спортивный зал.       Я киваю, слушая его вполуха. Не то, чтобы не интересно, но каждый раз разговоры о его работе даются мне с большим трудом.       Не понимаю, как он мог стать управляющим старшей школы. Как вчера помню его смелые гневные речи, когда начинался учебный год.       Так, как школу ненавидел Мин Юнги, не ненавидел ее никто. Прилежный ученик, который в зубы материт сварливого историка и в мечтах придумывает план-диверсию о поджоге школы на каникулах. Его родители были владельцами школы, когда мы ещё в ней учились – потом та перешла к их сыну. И, как бы, вроде бы даже ничего – и о студентах печется, и, случай подвернется, спешит само здание улучшить, как сейчас.       Чудеса, да и только.       – Тэхён. Ты меня даже не слушаешь, засранец.       Юнги пихает меня в плечо. Я то ли киваю, то ли просто покачиваюсь на стуле, поворачивая к нему голову.       А сам мысленно совсем не здесь.       В объятьях сладкой юности, в запахе пирожков с шоколадом, которые мы после учебы дружно покупали в ближайшей лавке. Вокруг меня цветущие сливы и знакомые голоса, которые не достигали моих ушей уже много-много лет. Беспечность и всесильность, уверенность и храбрость. То, что ушло навсегда по велению судьбы и моей вине. В этом мире прошлого до боли приятно – почти невыносимо.       Там я вижу улыбку, которая, словно по щелчку пальцев, пробуждает в ребрах что-то неприятное и тянущее. Ещё мгновение, чувствую я, и снова начнется – и я опять с трудом выпутаюсь из темных лиан прошлого.       Со всеми силами, что у меня есть, наконец прихожу в себя, улавливая окончание вновь начавшейся речи:       – … хрен поймет, зачем они это делают. Детям развиваться нужно, а они кружки сокращают. Отказываются давать разрешение на реконструкцию, представляешь? Будто этот спортзал ещё хоть год протянет.       – Мудаки они.       – Я только что это сказал. Слушай меня лучше.       Ещё одна тема, возвращающая меня назад – спортивный зал.       Ох, сколько о нем у меня воспоминаний. Хороших, приятных, самых лучших – я волейболом не занимался, но исправно приходил на тренировки поддерживать друзей. Чимин отлично справлялся, прыгал так высоко-высоко, как я бы никогда не смог. А теперь даже не могу вспомнить, когда говорил с ним в последний раз. И ещё…       – Эй!       Юнги окликает меня вновь, слишком громко, насильно выдергивая из теплых волн прошлого.       – Прибавь-ка звук, Хоши!       Он смотрит не на меня – выше, куда-то под потолок. Я удивленно оборачиваюсь под нарастающие звуки человеческой речи, чтобы увидеть новостной канал на экране небольшого телевизора. Что-то опять случилось. Наводнение? Цунами?       Я вглядываюсь в дрожащие пиксели древнего устройства, задирая голову как могу.       – Это разве не он?       Вопрос друга остается без ответа, а я продолжаю щуриться и изо всех сил стараюсь понять, что происходит. На экране темная дорога, машины скорой помощи и полиция, где-то дальше, еще более неразборчиво – раскуроченный серый автомобиль. Люди суетятся, мигают огни служебных машин, а репортер невозмутимо вещает:       – Сегодня в шесть часов вечера по местному времени на дороге в пригороде Токио произошло столкновение, в результате которого пострадал…       И тут я слышу имя.       Нет. На самом деле, в этот момент в ушах поднимается страшный гул, и я забываю, как различать звуки. Сижу неподвижно, пялюсь в горящий экран, режущий по глазам в полумраке бара, словно ожидаю услышать какую-то определенную информацию. Лишь спустя пару минут понимаю, что это уже случилось.       Я не узнаю его сразу. Чужие губы выговаривают букву за буквой, а я сижу и думаю, кто же это. Что-то отдаленно знакомое.       Чон?...       …ук?       Наконец мои собственные губы, будто в трансе, на пробу произносят это имя и только тогда как-то заторможено понимают, что уже произносили его раньше. Много-много раз.       Наполняли его самыми разными эмоциями от злости до нежности, от тоски до величайшего счастья. Шептали это имя в чужие губы и кричали на всю улицу в три часа ночи.       Это обрушивается ледяным поток вперемешку с острыми кристаллами льда, оглушая рокотом воды.       И так я вспоминаю.       Все разом.       Горячие сухие ладони, что совсем недавно держали волейбольный мяч, теперь держат мои. Уютная тишина поздних прогулок. Отчаянный стук сердца и легкое головокружение. Праздник фейерверков и безлюдные сады слив у края города. Сладкая нега, яркая страсть, тоска и ненависть. Заботливый шепот на ухо. Чистое голубое небо. Еще более чистый и пронзительный взгляд темных ониксовых глаз.       Лихие семнадцать. Синяки и ссадины от первой драки. Не успевают заживать, потому что мы затеваем все новые и новые. Волейбольным мячом по затылку – из вредности. Колкие фразочки, извечные споры.       Смелые восемнадцать. Жадные взгляды, крепко сжатые ладони, голодные поцелуи в губы. Трепетные касания кончиков пальцев по ребрам, нежные поцелуи в лоб.       Девятнадцать – доверие, тепло, ласка. Все то же, что и было, по кругу, закрепляя на долгие годы. Обещания, которые, мы верим, сдержим до конца жизни.       Господи, как я мог не узнать это имя.       Которое стало почти моим, так часто я его произносил.       Чон Чонгук.       Чон Чонгук, который когда-то был просто Гук, когда-то Чонгук-а, когда-то дрожащим от наслаждения шепотом в чужой затылок, когда-то недовольным ворчанием по утрам.       Чон Чонгук, который уже пять лет лишь сухое «двадцатичетырехлетний японский волейболист, восходящая звезда, гениальный связующий» из вырезки газет и Википедии.       Чон Чонгук, который прямо сейчас «с места аварии уже перевезен в больницу Токио и находится в стабильном состоянии, но пока что без сознания…».       А вот он я – думаю, стоит ли мне дышать или забросить это дело. И Юнги, уже несколько минут пытающийся добиться от меня хоть какой-то реакции.       – Это ведь он, да?! Тэхён! Не молчи!       – Да Господи Боже, Юнги!       Я подскакиваю на дрожащих ногах и отталкиваю друга во внезапной вспышке паники. Мне тошно от его слов, от этого места. Я… один важный для меня человек прямой сейчас лежит в больнице. У меня от одной мысли об этом срывает все тормоза. Знаю, самоконтроля во мне осталось не много – оттого и спешу убежать, чтобы не явить никому свою уродливую слабость.       Юнги пытается меня догнать, но я упрямее, да и ноги длиннее.       Бормочу что-то про «устал», «стало плохо», «еще увидимся» и поспешно неровным шагом покидаю бар. Иду куда-то, не останавливаясь, все бреду и бреду, преследуемый фантомным эхом слов репортера, пока не дохожу до берега озера.       Сува – оно не круглое, скорее квадратное, похожее на странную кляксу посреди города, а ещё глубокое. Где-то вдалеке горят огни другого берега и небольших судов.       Останавливаюсь, только когда носки врезаются в изгородь пирса. Холодный ветер с открывшихся водных просторов бьет в лицо, чуть отрезвляя. Хватаюсь за поручни, сжимаю буквально до побелевших костяшек и пытаюсь отдышаться.       Вдох.       Пауза.       Медленный выдох.       С чего эта паника?       Что случилось-то?       Толком и не понять. Мне вдруг становится невыносимо больно, а еще одиноко и страшно. Последнее – потому что чувствую, как волнение топит не хуже толщи воды.       Господи, а если бы с ним что-то случилось?       Если бы вместо «стабильное состояние», я бы услышал «чрезвычайно опасное», «нестабильное»?       Или, еще хуже…       «Скончался на месте аварии»?       Дыхание вновь срывается, я закусываю губу, стараясь подавить жалкие всхлипы и дрожь в самом зародыше. Только мне все равно дурно.       Что, если бы?       Все-таки, что, если бы?       Руки стремительно замерзают, касаясь ледяного металла ограждения, а мне кажется, что еще чуть-чуть, и я завою волком. Потому что как иначе выплеснуть этот яд? Обжигающую лаву в легких, чернеющие капилляры? Как не задохнуться, когда тот, в которого я так долго и упрямо, которого я вопреки здравому смыслу и взаимности? Может быть, если бы я тогда не проявил слабость, если бы не испугался, не замялся, сейчас был бы совсем не здесь и не жалел? Может быть, именно я был бы сейчас «доставлен в больницу Токио» и все как полагается, а он бы отделался лишь парой царапин?...       И я все-таки всхлипываю, скулю побитым щенком, а не страдающим волком, и зажимаю рот холодной ладонью.       Так, парень, успокойся.       Не надо об этом.       Дыши.       Как тебя учили.       Вдох.       Пауза в секунду.       Выдох, по продолжительности равный трем забытым словам.       Это больно.       Но ты попробуй ещё раз.       Вдох.       Давай же.       И выдох.       Я так давно не вспоминал о нем, держался стойко, засыпал без мыслей и без них же просыпался. Кажется, наконец научился. Освоился, что да как – как дышать, если под левым легким штопанное-перештопанное совсем не бьется.       Я так думал.       Даже гордился собой.       И оказался неправ.       Всего одно имя, и меня так сорвало. Теряешь хватку, Тэхён.       Хотя, в свое оправдание могу сказать, что сегодня день был особенно тяжелым. Я плохо выспался. Встал не с той ноги. Много выпил. Слишком разволновался.       Все сложилось по маленьким кусочкам пазла, но какой смысл оправдываться, если я так же скулил по ночам всего пару лет назад?       Все как на ладони. Смотри – только потом не злись, что именно так получилось.       Я идиот. А ещё однолюб. Трус. И ещё раз идиот. И это, собственно, объясняет девяносто девять и девять всех моих поступков.       В конце концов размышления не дают мне абсолютно ничего, и я заставляю себя сдвинуться с места.       Забудь это, Тэхён. У тебя почти получилось однажды. Забывай и иди спать.       Я так и делаю. Не помню, как добираюсь до дома, но отчетливо в памяти отпечатывается момент, когда я прохожу по коридору мимо длиннющих полок с моими трудами – и взглядом выхватываю из батареи томов один-единственный, вспоминать о котором сейчас мне противопоказано.       «Сливовое время» авторства Ким Тэхёна.       Так странно видеть собственное имя на книге, пусть я и пишу их больше половины жизни.       Но еще страннее знать, что именно в этой книге написано.       А там, в этом экземпляре дебютного издания, честнейшая автобиография, которую все принимают за обыкновенный роман. Любовь двух мальчишек, слишком смелых и наивных для реального мира. Я не мог не написать её, не мог позволить себе так просто начать карьеру писателя без этой книги – как дань уважения прошедшим годам, вечная память одному человеку, чье имя на моих устах сегодня оказывается чаще обычного.       Чон Чонгук, зачем же я тебя встретил?       Зачем ты мне показал, что бывают люди «мои» и «чужие»? Что бывает так хорошо и тепло, что на свете ничего больше не надо? Жил бы я себе дальше, знать не зная о настоящих чувствах, о Космосе в чужих глазах, и не страдал бы так. Не тянуло бы меня туда, где не ждут.       Ты, верно, тоже не знал, что так все обернётся. Ты бы не позволил мне так с ума сходить, это я точно знаю.       Но откуда это знать тебе?