Сливовое время

      На следующие сутки я просыпаюсь резко, в совершенно странном состоянии, когда тело уже не спит, но еще не воспринимает себя таковым. Разлепляю глаза и без единой мысли сверлю белый потолок. Потом уже, когда разум возвращается, принимаю сидячее положение и бросаю взгляд на будильник.       Семь пятнадцать.       Угораздило же проснуться такую рань – этот день у меня абсолютно свободен, и я рассчитывал проваляться в постели хотя бы до десяти.       Давно я не просыпался с такой пустой головой.       Противное ощущение поднимается где-то из груди, подпитываемое воспоминаниями вчерашней ночи, и вдруг персиковые стены спальни начинают давить на меня с невиданной силой. Я поднимаюсь с кровати и прямо в пижаме бреду в коридор. В доме пусто и тихо, как и всегда, и я слышу шарканье собственных тапок. В коридоре мое внимание вновь привлекает «Сливовое время», но я лишь отворачиваюсь и иду дальше. Натягиваю пальто прямо на пижаму, меняю тапки на кроссовки и в таком немного забавном, немного больном виде выхожу на улицу.       По утрам в этом районе всегда пахнет кофе и выхлопами машин, через которые еще пробивается прохлада и свежесть ночи. Спускаюсь по лестнице и медленно устремляюсь вниз по улице, не к какому-то определенному месту. В домах соседей горит свет, я останавливаюсь на мгновение и всматриваюсь в тепло-оранжевые квадратики – носятся дети, женщина на кухне стоит за плитой, наверное, готовит завтрак. Все это кажется таким далеким, недостижимым, еще более чуждым мне, чем раньше. Будь со мной мать, точно бы сейчас покачала головой, недовольно цыкнула и сказала что-нибудь вроде «смотри, люди семьи заводят, тебе тоже пора, а то так навсегда одним останешься».       Но её здесь нет. Я не говорил с ней лично, вживую, чтоб стоя напротив друг друга, уже больше двух лет. Наверное, если бы она действительно хотела меня увидеть или волновалась о моем благополучии, уже с отцом приехали не один раз. Или хотя бы позвали к себе.       От этих размышлений мне становится еще хуже, и я отворачиваюсь и продолжаю свой путь по пустой дороге.       Помню, как в семнадцать лет во мне так много было жажды свободы, мятежного духа, что, когда родители прямо высказали недовольство моей выбранной профессией, я тут же собрал вещи и потребовал, чтобы те дали мне пару тысяч и отпустили на все четыре стороны. И отпустили ведь.       У отца была, тогда еще небольшая, фирма офисной мебели. Это сейчас почти у каждого в доме стоит стол или шкаф с пометкой Ким Корпорэйшн. Но родители спорить не стали. Сами мне дом выбрали, небольшой, в префектуре Нагано. Сами заказали машину, чтобы вещи довезти. До двадцати исправно каждый месяц перечисляли средства на жизнь. Старший брат даже не стал отговаривать.       Не знаю, кто бы ещё смог поступить так же. Не знаю, злиться ли мне на них, что опустили так легко, или благодарить за подаренную свободу. Ведь и я сам почти не скучал по ним, а сейчас так вообще, кажется, начинаю забывать, если бы не звонки раз в пять месяцев.       Может, из-за их воспитания у меня теперь и не получается построить нормальные отношения. Никто не научил меня, как это делается. Влюбился как сумасшедший в восемнадцать, отдал все сердце, и теперь не знаю, что делать. Никто не предупредил, что, может, нужно было попридержать немного себя, отдать хотя бы половину, постоянно помнить, что впереди ещё вся жизнь и много-много людей, которые могут подойти мне.       Могли бы, если бы я с головой не кинулся в омут этих ониксовых чертей.       Я не сразу понимаю, куда ноги меня несут. Замираю и, вынув руки из карман, неторопливо рассматриваю небольшую площадку позади какого-то низенького дома. Ничего не изменилось даже. Все та же раскидистая слива, та же лавочка под ней, расшатавшаяся с течением времени. Я вздыхаю и присаживаюсь на неё, оглядываясь. Чувствую, будто потерялся во времени и пространстве, и все никак не могу прийти в себя.       Честно, чувствую себя жалким слабаком. За то, что не могу отпустить прошлое. Найти вдохновение в настоящем.       «А помнишь…» – услужливо шепчет память, и я крепко-крепко жмурюсь, откидываясь на спинку.       А помнишь то жаркое лето, когда вы, – ты и он, – молодые и счастливые, после купания в озере побежали сюда, как вцепились друг в друга под этим деревом и учились дышать чужими губами? Помнишь, как сильные заботливые руки тебя обнимали, и казалось, что они никогда-никогда не отпустят? Помнишь «я люблю тебя» и «а я сильнее»? Помнишь?       Конечно, ты же ничего не забыл.       И снова тошно, и снова включается самая странная защитная реакция – я пытаюсь представить себя с кем-то другим.       То же лето, запах зелени и цветов, но в моих объятьях не стройное сильное тело парня – а хрупкой девушки, какой-нибудь невысокой, с длинными мягкими волосами.       От этих мыслей меня начинает потихоньку выворачивать, но я лишь заставляю себя думать об этом больше и больше, насильно впихиваю в черепную коробку ложные образы.       Тонкие пальчики с аккуратным маникюром на моих плечах, высокой мягкий голос, шелест юбки.       Давай, Тэхён, так было бы лучше, верно?       Я останавливаюсь только когда понимаю, что щеки замерзают от слёз. Они льются, ещё и ещё, и я удивленно распахиваю глаза, непроизвольно сжимая в руке пальто на груди – где невыносимо тянет.       Черт возьми, кто же знал, что тебе нельзя любить, нельзя отдаваться очертя голову первому парню.       Я так и думаю – никто не знал. Родители, отправившие меня в этот город, уж точно не знали, что их сын найдет там мальчика с очаровательной улыбкой и влюбится так, что теперь будет сидеть на скамейке в семь утра и выть от боли и злости на самого себя. И я не знал.       Лишь Вселенная, засранка такая, наверное, стоило мне родиться, сразу посмотрела и приговор изрекла: пусть этот парень полюбит другого, так сильно, что никогда забыть не сможет. И пусть он будет ему не нужен. Все именно так – и одним до самой смерти. Идеальный сюжет для любовной драмы.       Я тоже так подумал. Сам бы ни за что лучше не написал.       Оттого, похоже, «Сливовое время» и считается одной из моих лучших работ.       В конце концов от самобичевания мне становится ещё хуже, и я поднимаюсь со скамейки и возвращаюсь домой. Люди, встречающие меня на улице, странно косятся, и, думаю, я могу их понять. У меня на голове нечёсаное со сна гнездо, синяки под глазами от плохого сна и из-под темного пальто выглядывают голубые спальные штаны в клетку. То ещё зрелище, но те, с кем я более менее общаюсь, знают, что это мое не самое редкое амплуа.       Когда люди говорили, что творческие люди – странные люди, они не врали.       Поэтому, закончив свою утреннюю прогулку, я переодеваюсь в домашнюю одежду, завтракаю чаем и завалявшимися в шкафу вафлями и сажусь за рабочее место. У меня это – обычный стол у окна в кабинете, где я раскладываю свой компьютер и тетрадь с заметками.       И начинаю писать.       Сейчас у меня в работе висит психологический роман с элементами символизма – голова кружится от одной мысли об этом. Работа тяжелая, но так мне легче удается на ней сосредоточиться и уйти из реальности.       Мой максимум – десять страниц в день, но сегодня до вечера я успеваю в два раза больше.       Часов в восемь звонит Юнги. Приглашает вновь прогуляться. У него, как и у меня, нет ни парня, ни девушки, и мы как-то сразу договорились коротать скучные вечера вместе. Но я отказываюсь. Откладываю телефон и вновь возвращаюсь к тексту. Сижу до поздней ночи и потом не могу уснуть до самого утра. Просыпаюсь где-то в час дня – и снова за работу.       Обычно мне нравится такое состояние, когда вдохновения так много, что я забываю о существовании мира вокруг. Это дает надежду, что результат выйдет стоящим всего этого времени. Но в этот раз все кажется пресным и бесполезным. В какой-то момент я просто застываю и бездумно пялюсь монитор, снова и снова прочитывая последние строчки.       Нужно попробовать что-нибудь новое, развеяться.       Тогда я разворачиваюсь и беспомощно оглядываю кабинет, скользя взглядом по шкафу с книгами, и замечаю знакомый корешок – произведение великого Мураками. Тут мне приходит одна внезапная и странная идея. Мне, особенно в не самом адекватном состоянии, следовало бы от неё отказаться, но я как обычно не обращаю внимания на тревожные звоночки и будто бы с новыми силами поднимаюсь из-за стола.       Спустя полчаса обнаруживаю себя на окраине города, склоняющимся над старым пустым колодцем.       Прав был Юнги, когда говорил, что мне нужно найти нормальную работу, чтобы был занят двадцать четыре на семь и не было времени на разные причуды.       Но постоянную работу на каждый день я так и не нашел.       А дурным идеям продолжаю подчиняться исправно.       В колодце темно-темно, тянет сыростью и холодом, и я кидаю в него камень, чтобы подсчитать, насколько он глубокий. Булыжник исчезает в темноте, и я задерживаю дыхание, считая: раз, два.       На третьей секунде слышится глухой удар. Не так уж и глубоко.       Дома мне действительно захотелось залезть в пустой колодец. Узнать, как там. Страшно ли? Наверное. Без света, без посторонних звуков. Если остаться там на несколько суток, может быть, схлопочу себе клаустрофобию или стану вампиром. Но сейчас, продолжая вглядываться в непроглядную темень, это уже не кажется таким интересным занятием. Одному туда лезть не хочется.       Можно позвонить Юнги, но он, скорее всего, на работе. Если я попрошу приехать, отказать он не сможет, но я ведь не на час туда полезу – отрывать его не хочется, тем более, его работа намного важнее моих приступов шизоидности.       Потоптавшись ещё чуть-чуть вокруг колодца, я наконец смиряюсь с невозможностью воплощения моего плана в жизнь и разворачиваюсь и иду домой. Писать книгу. Она точно не будет ждать, когда на меня нахлынет вновь вдохновение.       Интересно, что я буду делать, если внезапно потеряю все желание писать. Как мне тогда придется спасаться от реальности?