Rose and Knife

      — Здравствуй, Хан, как себя чувствуешь? — задаёт вопрос худенькая девушка в белом халате и круглых очках с золотистой оправой. Её длинные каштановые волосы слегка растрёпаны и собраны в низкий, небрежный хвостик. Она чуть кашлянула в кулак, садясь напротив пациента. — Слышал сегодня что-то? — снова спрашивает, внимательно изучая отсутствующие эмоции на лице парня.       — Да. — сухо отвечает Хан, не отводя глаз от собственных рук, наполненных глубокими царапинами ярко-красного оттенка, которые скрывает лёгкая хлопковая ткань. Под глазами парня отпечатались тёмные синяки и круги от недосыпа. Сколько бы он ни пытался провалиться в сон, постоянно не может перестать видеть тот кошмар. — Доктор Ю, когда я смогу выписаться? Мне ведь… Мне уже ничего не поможет, не давайте пустых надежд, — сглатывает, лишь сильнее сжимая пальцами край объемной кофты белого цвета.       Как же устал сбиваться со счёта. Сколько ещё придётся пробыть в этом месте. Слишком тесно. Словно заложник собственных голосов, которые преследуют изо дня в день. Поэтому так хочется поскорее оставить эти чёртовы стены. Хан не хочет больше ни о чём думать, даже о том, что от него избавились, словно от осколков разбитого стакана, но почему это неправильно? Нет. Всё действительно так и должно было произойти, ведь острые осколки невозможно идеально склеить в первоначальную форму, ими можно только порезаться.       — Этот голос… Джисон, что он тебе говорит? — спрашивает доктор, обхватывая пальцами ручку, чтобы успеть что-то записать за парнем.       — Что же… — облизывает пересохшие от обезвоживания губы и чуть приподнимает глаза, внутри которых капилляры буквально светились красными проводками. — Что любит меня. — чуть молчит Джисон, жмурясь от солнечного света, пробирающигося через прозрачное стекло. — Но я ему не верю. Он… Постоянно повторяет это: «Я люблю тебя». А другой: «Я раню тебя». Я не понимаю, страшно… — слегка подрагивает. — Мне уже не излечиться, так, Доктор Ю? — Хан смотрит с надеждой в глазах на своего врача, а ей нечего сказать, ведь у Джисона серьёзный случай шизофрении: он не только слышит голос, но и видит его обладателя, может его описать — рост, примерный вес, черты лица, характер. Однако форму имеет лишь один голос — другие притворяются различными предметами — мебелью, игрушками, даже едой.       Как помочь человеку, кто так нуждается в помощи, именно твоей помощи? Что должна сделать доктор Ю для Джисона, чтобы избавить его от этой болезни? Ничего. Хан даже для своей семьи большая помеха и бельмо на глазу. Поведение своего сына их пугало, поэтому они нашли решение — оставить его наедине с глубокими голосами, звенящими в ушах, будто пустым эхом обвалакивющими раковину.       — Хан, прими лекарство. Это новый препарат, только что привезённый из Америки. Над ним работали специально для таких случаев, как у тебя. Антитела должны подавить новый порыв голосов, — девушка подала пациенту стакан воды и круглую таблетку молочного цвета, как и кожа брюнета.       Парень протянул руку, чувствуя, как голова начинает заставлять кружить тело в бестактном танце. Хан не был похож на живого человека, скорее на ходячего мертвеца. Он не может питаться нормально, ведь желудок каждый раз отвергает прошедшую через пищевод еду, поэтому конечности были настолько тощими, что казалось, будто в руках нет ни мышечной, ни жировой ткани — лишь тонкие, хрупкие кости, обтянутые бледной кожей.       — Не смей трогать это! Тебя лишь пытаются использовать! — вновь кричит внутренний голос, и Джисон часто задышал, роняя стакан с прозрачной жидкостью на фарфоровую плитку пола.       Стекло разбивается, громко треща по всей комнате. Острые кусочки разлетаются в разные стороны. Хан больше ничего не хочет. Он делает неосторожный шаг вперёд, скидывая с ног плетёные тапочки. Осколки больно впиваются в голую кожу стопы. Ему лишь нужно почувствовать боль, чтобы ненадолго прогнать голоса, однако такой трюк действует с неточностями и не на всех.       — Джисон, осторожнее! — кричит доктор, собирая остатки стакана на полу в руки. Ю сама не заметила, как случайно провела острым краем по руке, сильно разрезая тонкую кожу на ладони, но девушка не издала ни звука, только вскочила с места, прижимая руку к груди и сажая пациента на кровать. — Хан, потерпи, я сейчас принесу аптечку. — доктор встала с колен, сжав порез другой рукой.       Джисон осмотрел комнату, точно убеждаюсь в том, что рядом никого нет. Действительно. Было пусто. Даже слишком пусто. Здесь он совершенно один и вздыхает запах спокойствия, замечая красный след от крови девушки на своей белой рубашке. Доктор Ю делает всё, чтобы Джисон смог поправиться, ведь его печальный взгляд, направленный вечно в никуда, заставляет её сердце трескаться и биться на куски, как тот стакан воды.       Принимая каждый раз новую дозу лекарств, которые должны были хоть как-то помочь, парень начинал слышать очередной голос, не похожий на остальные. Был лишь один… Тот, кто отличался от других обитателей в разуме Джисона. Этот сосуд в человеческом обличье, всегда рядом и защищает от других голосов.       — Минхо, ты ведь здесь? — сглатывает Хан, поднимая сонный взгляд и немного вздрагивая, когда чувствует чьё-то напористое дыхание в области шеи.       — Конечно, я ведь всегда с тобой, не забывай, мы связаны, и будем всегда вместе, — с серьёзным видом произнёс парень, сидя возле своего хозяина.       Джисон каждый день лицезреет эти растрёпанные волосы чёрного цвета, мягкие губы, растянутые в кошачьей улыбке, острый нос, внимательные карие глаза. Почему он словно человек, хоть и является плодом воображения? При его виде Хан боится вздохнуть, чтобы не напугать… Ведь без Минхо страшно… Джисон боится других голосов в своей голове, поэтому ранит и без того слабое тело. Сколько бы он ни желал избавиться от своей болезни, не может расстаться с тем, что один из голосов покинет его навсегда.       — Ты… Постоянно говоришь, что хочешь защитить меня, поэтому не разрешаешь мне принимать таблетки и питаться пищей, что мне дают? — спрашивает Хан буквально сам себя, вернее альтернативу себя, сжавшись в что-то на подобии комочка на кровати, поджимая под себя ноги.       — Я люблю тебя, а другие голоса хотят ранить и причинить боль. Только я могу отгородить тебя от лжи других людей и твоего собственного разума, — Минхо приподнимает рукав рубашки Джисона, проводя по порезам на руке. — Я уже частичка тебя, ты без меня не сможешь справиться в этом суровом мире и рано или поздно пострадаешь от рук окружающих сильнее, чем от собственной болезни. Не принимай эти лекарства. Если сделаешь это, я снова заставлю тебя избавиться от них, — парень мягко касается щеки Сона, слегка приподнимая правый уголок губ. — Нам нет здесь места, слишком тесно, поэтому… Избавься от других голосов. — Джисон широко распахнул глаза, которые больше были похожи на отражение галактики в бездонном зеркале. И силуэт, что Хан отчётливо видел, исчез за долю секунды, когда он лишь моргнул.       — Джисон, я… — забегает в комнату доктор Ю, останавливаясь на входе из-за хлюпающего звука. — Джисон, что с тобой? — подходит девушка, протягивая руку, но что-то её остановило, чтобы прикоснуться. Она глубоко вздохнула, садясь рядом. Ю сложила ладони на коленях, кусая собственные губы от слёз Хана, что яркими хрусталиками скатывались по щекам и капали с подбородка на ткань его белых штанов.       — Доктор Ю, я… — глотает слёзы Джисон, рукавом вытирая с лица солёные дорожки.       Девушка не знала, как вести себя, но она прекрасно понимала чувства своего пациента, которые лишь убивают изнутри. Доктор смогла только обнять дрожащего Хана, который вжался в неё как за спасательный круг.       — Джисон, я обещаю, — шёпотом произнесла Ю, — обещаю, что помогу тебе раз и навсегда избавиться от того, из-за чего ты так страдаешь.       Ни эти слова он хотел услышать

***

      — Профессор Чон, Джисон не может принимать лекарства в виде таблеток, — произносит Ю, заходя в помещение. Это была лаборатория в центре Сеула, построенная для создания новых препаратов, которые бы смогли спасти жизни миллионов человек. — Нам нужно заносить инекцию внутривенно. Но для начала позвольте задать вопрос: что вы пичкаете в таблетки, что принимает Хан? — доктор поправляет выпавшую пряд волос за ухо, серьёзным видом проходясь по мужчине в белых профессорских одеяниях, на вид лет сорока шести.       — А что такое? Почему так печёшься за этого паренька? — ухмыляется профессор, смотря в содержимое капсул, находящихся на столе для экспериментов. — Влюбилась что ли? — смеётся тот, видя возмущение в лице Ю, и щёки, только что залившиеся красным оттенком.       — Не несите бредни, профессор Чон, — хмуро цедит доктор, всплёскивая руками от возмущения. — Я волнуюсь за своего пациента, а вы… Вы специально сделали из Джисона подопытного кролика! Что вы замышляете? И зачем пытаетесь пробудить в нём новые голоса?! — повышает голос девушка, сильнее заливаясь гневом. Почему всё настолько несправедливо? Разве Хан заслуживает таких манипуляций со своим телом?       — Заткнись, достала, — зло закатывает глаза Чон, сильно толкая Ю, отчего та с грохотом повалилась на пол, сбивая колбы и стаканы со стола. — Ты не забыла, что зависишь от меня? Я вмиг могу разрушить твою жизнь. Не выкидывай из головы то, что должна принадлежать только мне. Поэтому не смей лезть не в свои дела! — пинает мужчина хрупкое тело, заставляя свернуться калачиком. — Один из голосов Хан Джисона не просто пустое воображаемое изображение болезни. С этого момента будешь вкалывать ему этот препарат, — отходит от девушки профессор, кладя на стол сосуд с фиолетовой жидкостью.       Ю настолько беспомощна, что ей самой тошно от себя. Почему она ничего не может предпринять, чтобы спасти того, кто нуждается в её помощи? Доктор может только подчиняться этому тирану, чтобы удовлетворить его личные цели. Она больше не может и не хочет зависеть от него, но что она может сделать, кроме как потыкать?

***

      Сколько можно дрожать от этого света, что утренними заморозками так и норовит причинить вред глазам, не привыкшим к него. Джисон неоднократно пытался разорвать узы между собой и лишними голосами, но настолько сильно он бы этого не хотел, такое сделать самостоятельно невозможно, хоть Минхо твердит, что нужно подавить мысли о смерти, вернее намерения тех, кто пытается спровоцировать на самоубийство.       «Ну же, Джисон, поверь наконец нам, доверься и пойми — смерть лучшее лекарство от всех проблем. Зачем жить?», — что-то эхом раздаётся в ушах, вырезая отметины в голове. Ладони закрывают уши, чтобы предотвратить эти позывы убийства в себе, а глаза смыкаются.       «СДОХНИ УЖЕ НАКОНЕЦ!», — Хан распахивает тяжёлые веки и снова видит перед собой стены, только без окон, без мебели. Он знает, что это лишь иллюзия, очередная ловушка и видение, придуманное им самим. Но страх всё равно застыл ледяными оковами, сдерживающими его движения. Сердце забилось в три раза быстрее, дыхание частое и сбитое. Когда потолок начал медленно опускаться, парень выдавил из себя крик, до боли в душераздирающий, но он, сам того не осознавая, вырвал его не на свободу, а снова задержал в своей голове. Где жизнь, а где реальность? Почему порой так сложно понять, чем пред ним предстоит мир: выдуманный он или настоящий.       Хан впечатывается в стену, сжимая под себя ноги и закрывая руками голову, ждя окончания этого спектакля. Не зная, сколько прошло времени, на улице стали появляться небольшие огоньки, что рассыпались по всему ночному небу. Луна была похожа на пластиковое сердце, выжженное тысячами факелов, что не может найти окончание этого млечного пути.       Джисон сглатывает пропущенный сквозь душу страх, приподнимая уставший взгляд, наполненный безразличием ко всему происходящему вокруг. Он бы, скорее всего, сломался под напором видений и голосов, но в этом мире его сдерживает Минхо — тот, кто борется за жизнь Джисона.       Парень ерошит собственные волосы, больше похожие по цвету на космос, и с опаской поднимается с места, осторожно перебирая босыми ногами по плитке. Словно магнитом Хана тянуло к окну. Усталость, вечно касаясь лбом холодного стекла, за которыми бушует свобода, всегда сводила с ума.       В последнее время Джисон частенько чувствует рядом с собой чужие, но столь знакомые и успокаивающие касания, что заставляют кожу холодить, как сталь и жечь одновременно. Они больше были похожи на пламенные объятия, будто накрывая прозрачным одеялом. Такое ощущение наступает из-за Минхо, что с каждым днём всё чаще появляется в голове Хана.       Чем быстрее он идёт ко дну, тем чаще он появляется, бросая в бездну очередную фразу, что строит корабль, помогающий взобраться на спасательное судно.       — Боишься смерти? — низкий голос заставил бы вздрогнуть, но Джисон не в таком состоянии. — Тебе нужно бежать как можно быстрее, если хочешь жить. Для начала вспомни, зачем ты это делаешь, Хан-и. Желания побуждают скорее начать действовать, — тише шепчет Минхо, цепляясь пальцами за запястье парня. Опять это тепло, что сильным жжением обволакивало со спины. И снова… Чувство ностальгии.       — Я всё помню, но… Я не хочу, не желаю этого… Делаю всё только ради тебя, — задыхается Джисон, смотря уже не в окно, за которым бушует снежными волнами вьюга, а в глаза, в которых он видит отражение космоса, что находится где-то позади.       — Откажись уже наконец. Вспомни, что было между нами, это разве не доставляло боль? — он прав, вот только Хан плевать хочет на себя.       — Ты не понимаешь меня. Если вскоре найдут лекарство, что лечит паранойную шизофрению, то я… — не договаривает брюнет, чувствуя на своих губах холод от чужих рук.       — Не думай об этом. Мне плевать на себя, не понимаешь? — рычит Минхо, сильнее налягая на тело парня, из-за руки того начинают опираться на края подоконника, ногтями царапая материал. — Голоса истощают, терзают, убивают, в конце концов. Избавившись от них, от нас, ты сможешь существовать в этом мире, как нормальный человек, и вернёшься в жизнь обычного 17-летнего подростка, пойдёшь снова в школу, после поступишь в университет, найдёшь друзей и новую любовь! Не цепляйся за прошлое, придурок Хан! Живи дальше, как этого хочешь ты! — опустив голову, Хан молчит, а Минхо окружает аура, непонятная ему и пугающая всё сильнее.       Где-то в ресницах прячутся слезы безысходности, что вырываются наружу, прочерчивая линии до подбородка. Словно капли вечернего дождя бьются о пол, медленно высыхая.       — Ненавижу, ненавижу себя! — голос дрожит, застревая где-то между губами. — Ненавижу, чёрт возьми! — почему он настолько себя ненавидит, что словно бьёт стекло, что царапинами таит на коже. Слабость разливалась по всему телу, но… Сейчас на душе холодно настолько, что остаётся только бежать, однако… Как убежать от самого себя?       Крик застыл в горле, лишь тело творит то, чего ему не хватает. Стул, что летит по комнате, вызывает громкий звук бьющегося стекла. Теперь преград на пути нет. Хан режется прозрачными осколками, закусывая нижнюю губу от боли, что разливалась от кончиков пальцев до груди.       Но боль только начинает приходить, постепенно настигая и душу, что трескается по швам всё сильнее. Хрупкое тело парня с хрустом от снега катится вниз с горки, на которой находилась больница. Куда он собирался бежать, сам понятия не имеет, только ноги несут куда-то в пропасть, лишь бы убежать из этого проклятого места, что лишает человечности.       Сбитое, частое дыхание сопровождает побег Джисона из золотой клетки. Птица вырвалась на свободу и готова наконец узнать нечто большее и увидеть что-то новое, кроме крепких прутьев, которые невозможно сломать.       Ноги парня покрылись красным оттенком и неистово ныли от соприкосновения с острыми кусками льда и снега, что впиваются подобно иглам. Это можно было назвать танцем на ножах, но слишком страшно провалиться сквозь бездну отчаяния, поэтому боязнь гонима своими же мыслями. Хан бежал, что есть силы. Бежал настолько быстро, словно сзади ветром свистели пули, пугая выстрелами. Чёртово тело.       — Сука, беги, чёртов слабак! — сжал холодные льдинки снега в руках, вставая с места, на котором провалился. — Я спасу тебя, Минхо, спасу, идиот, слышишь меня, критин?! — учащается сердцебиение, и Хан, заставив конечности двигаться, продолжает бежать прочь — бежать навстречу к спасению для него.