Падме

      Пустыня.       Я посреди пустыни, и меня не душит жаркий воздух, не хочется окунуться а ледяную воду; просто очень и очень светло — это ли рай? Когда тебе спокойно и тебе не хочется увернуться от надоедливого света?       Словно мираж мне мерещится маленькая фигура — ребёнок; я лениво перебираю конечностями, им же улыбаясь: песок приятно щекочет ступни, окутывает их, хотя, признаться, я едва это чувствую. И сказать, что я сплю, не в силах — я ни о чём не думаю, иду как по наитию, а любопытство всё ближе и ближе притягивает к незнакомому мне маленькому человеку. Вдруг он потерялся? В пустыне…       Едва понимаю, как оказываюсь подле и присаживаюсь, чудным образом не упав, — ноги никаким признаком жизни, кроме вялой ходьбы, не наделены. Мальчик тем временем водит палкой по песку, и я оглядываюсь: откуда он её взял, коли везде сплошная пустошь? И сам-то откуда он взялся?..       Однако, судя по всему, даже я ему не интересна. Забавно.       — Как тебя зовут? — начинаю с банального.       Тот в ответ смотрит на меня исподлобья с какой-то дикостью и даже обидой.       Как только я хочу назвать своё имя, то с пугающим удивлением обнаруживаю нелепую пустоту у себя в памяти, ведь, казалось бы, как можно забыть своё собственное имя? Не могла же я его не знать, верно?       В животе начинает неприятно покалывать. Страх.       Чего я боюсь?       — Где мы? — продолжаю серьёзно.       Того, что я не знаю, где я? Не знаю, как оказалась здесь? Или то, что я совершенно не помню, где была до этого?       И что из трёх вышеперечисленного в итоге важнее?       — Ты бросила меня, — плюётся в меня горечью от обиды, которая мне ровно так же не ясна, как и всё… просто всё.       Однако, к несчастью, от смущения не убежать. Я виню себя, хотя не за что. По крайней мере, я даже имя вспомнить не могу, что уж говорить о действии той или иной давности?       Лицо мальчугана злостно сморщенное. Такая недетская ярость меня даже пугает — у него есть палка, которой он рисует по песку и что легко ослепит меня минимум на одно око. Универсальный предмет, однако!       — Прости, — бубню, утыкаясь носом в колени. — Хотя я тебя даже и не помню.       Я притрагиваюсь к его волосам, цветом напоминающие песок, и начинаю легонько поглаживать их; он не противится, но и довольным особо не выглядит.       И вдруг — говорит:       — Меня зовут Энакин.       Я одёргиваю руку.       Открываю глаза.       Потолок нынче уже не кажется размазанным пятном.       До недавних же пор я тупо смотрела в размытую стену и, что самое досадное, не могла даже протереть глаза — не ощущала своих рук, впрочем, судя по всему, с руками до сих пор некоторые трудности. Я моргала, моргала часто, напористо, насколько это возможно, но ничто не могло прогнать этот ужасный вид, эту навязчивую пелену. Говорят, что именно так младенец наблюдает за миром в первые дни-недели своей жизни. Но я отнюдь не младенец. Я думаю, размышляю, вспоминаю; я уже была, хотя каким образом — скоропостижно забыла.       В любом случае, слух никуда не уходил, только вот впервые любая полученная информация переваривалась достаточно вязко.       Падме, Падме, Падме — большая часть из услышанного мною.       Моё имя? Мозг никак на него не откликается. Точнее, не чувствует что-то больно уж родного мне.       Это всё, признаться, страшно. Мне без преувеличений боязно: либо я потеряла каким-то образом память вместе с функциональностью моего тела, либо что-то иное, необъяснимое. Я просто единожды проснулась — и перестала комфортно жить в своём теле. Понимая прекрасно, что у меня отобрали то, что совсем недавно ещё было при мне, я неистово сердилась и впадала в отчаяние, позволяя незнакомой мне женщине ухаживать за мной. У неё приятный голос, грубые руки с бережной хваткой и пряный аромат, слегка навязчивый, но не до перенасыщения. Я её не остерегаюсь, да и выбора у меня как такового не имеется.       Интересно, как она выглядит? Она должна вскоре явится.       Самое неприятное то, что говорить отчего-то мне всё так же трудно. Находиться в неведении — выматывающе.       Я шумно выдыхаю через нос. Пытаюсь подвигаться — выходит немного лучше, однако этого мало, дабы хотя бы привстать.       — Падме?       Моё тело слабо дёргается, и голова, судя по ощущениям, как будто падает набок.       Я наконец её вижу.       — Новый день — новые приобретения! Или я не права? Вы так внимательно на меня смотрите! Моргните раза… два, если Вам уже лучше! — впопыхах щебет она, едва не подлетая ко мне.       Прежде чем дважды моргнуть, спешу её рассмотреть.       Невысокая, пухловатая, тёмный пушистый волос. Возраст: где-то около пятидесяти. Голубые и располагающие к особе очи. Поддерживать зрительный контакт не изматывающе.       Перевернув мою голову в исходное положение, она мне широко улыбается.       — Простите, госпожа-сенатор, что так мало разговаривала с Вами, — уголки губ её губ тут же опускаются; её ладонь касается моего лба. — Было весьма трудно связаться с Сабе, нынче времена лихие пошли. Без Вас худо стало жить.       «Госпожа-сенатор»?..       — Но теперь Вы с нами! — её голос содрагается, и последующий всхлип, признаюсь, пугает меня гораздо больше, чем неизвестность. — Мы так, так долго этого ждали…       …После завтрака, преследуемого моими попытками хоть как-то ускорить процесс моей полноценной самостоятельностью, я продолжила привычную и такую ненавистную повседневную рутину — лежание на кровати. Однако теперь незнакомка проводит со мной куда больше времени, читая монотонно новости. И сказать, что я в ужасе, — это ничего не сказать. Кажется, что мне читают отрывок фантастического романа с большим количеством чужеродных мне слов — да и сам факт того, с чего мне читают их, заслуживает отдельного внимания. Это не похоже на привычный мне планшет. Ничего из этого не похоже на то, что я (где-то) видела.       Любопытство убивает. А точнее — боязнь того, где я очутилась. Мои ожидания на данный момент настолько пугающие, что я скоро начну горланить во всю безмолвную, дабы выдать хоть какую-то речь. Но ещё лучше было бы… да блядь! Сколько я ещё буду овощем?!       Так и тянутся мучительно мои последующие несколько дней. Безусловно, Агава — имя сей женщины, которое я узнала благодаря тому, что она связывалась с некой Сабе, — своего рода неплохой, насколько мои познания могут подтвердить, реабилитолог. Увидев, что некий процесс моего шевеления пошёл, Агава разминает мои руки и ноги, периодически отпуская шутки, что, кажется, не из рода чёрного юмора, но всё так же достаточно смущающие. И чем же? — я их не понимаю. А её это не беспокоит, так как я не могу ей дать знать об этом. Это не тот юмор, привычный мне, — это юмор, которая могла понять бы Падме. Да вот только я не Падме, а такая несостыковку объяснить не в моих силах; вообще, Агава весьма забавная особа. Я рада, что она стала проводить со мной больше времени, узнав, что я ещё не совсем потеряна.       Хотя, кажется мне, что в её планы моя недееспособность точно не входила. От меня чего-то ждут и, судя по обращению-титулу, то, чего я вряд ли смогу дать в ближайшее время. Будучи ничтожно слабой, на данном этапе я смогу лишь слабо, но ознакомиться с миром Падме.       И понять, каким образом я стала хозяйкой данного тела, безусловно. Агава, я уверена, в этом ещё как замешана.

***

      — Не иди за ней, — пятерня сильнее цепляется за мою руку.       Я улыбаюсь, слегка наклонив голову. Любопытный парнишка.       — За кем, Энакин?       Энакин пинает песок, отчего я начинаю посмеиваться.       Какой нервный, характерный!       — За этой Сабе, — бурчит и смотрит прямо мне в глаза. — Она заберёт тебя навсегда.       Я не знаю, кто этот Энакин и почему мне снится, что мы в пустыне. Сначала я думала, что это сын Падме, но он ни разу не назвал меня мамой.       Безусловно, сон — хитрая вещь и все козыри мне в одночасье не раскроет, однако…       — Каким образом? — наигранно удивляюсь я. — Агава убеждает, что она мне поможет.       Мы резко останавливаемся. Наши руки разрывают замок, и я становлюсь на колени. Кончиками пальцев приподнимаю его за подбородок — и тут же опускаю в смятении руку.       — Энакин? — ошарашенно шепчу я, наблюдая, как мальчишка превращается в песок. — Энакин!..       Снова потолок.       И я кричала.       — Что стряслось, что?! — ко мне тут же подбежала Сабе и с испугом принимается осматривать меня.       Я с натягом делаю подобие улыбки и легонько киваю.       — Кошмары, — протягиваю сипло я.       — Ох! Но я слышала… слышала имя, — неуверенно переводит тему девушка. — Энакин. Всё-таки Вы что-то помните?       Хмурясь, я уточняю:       — Я его знаю? Знала?       — Очень хорошо, — презрительным, сдаётся мне, тоном отвечает Сабе. — Но пока это не так важно. К слову, уже утро: попрошу Агаву покормить Вас, а мне надо отлучиться ненадолго…       …Сабе прибыла ещё тогда, когда я не могла и слова сказать. Я со смущением вспоминаю, как она, плача, бросилась к моей кровати, радуясь моему «возвращению», попутно благодаря Агаву; та же сразу предупредила, не стесняясь моего же присутствия, что процесс, дескать, реабилитации может быть весьма долгим и трудным. Сабе это не испугало, по-моему, она что-то сказала, что у нас ещё много времени, чтобы-чтобы… в общем, она говорила что-то невероятное для моего восприятия. В любом случае, такая преданность меня восхитила.       Сабе практически не отходила от меня. Она рассказывала мне многое, но, как я уже говорила, без представления общей картины, куда я попала, всё это для меня лишь слова-пустышки. Только отныне мотивация куда прибавилась.       Вчера, по словам Агавы, где-то на третью неделю (до этого я вообще лежала в отключке), я заговорила. Первым словом было «Сабе», как показалось мне, самое лёгкое для произношения. Обладательница имени неимоверно обрадовалась этому, когда я же вновь принялась ассоциировать себя с чем-то до омерзения ничтожным, что не может даже самостоятельно справить нужду.       Тогда, собственно, мне и пришлось признаться, что я ничего не помню. Сабе и Агава этому, как и ожидалось, расстроились, хотя, сдаётся мне, они думают, что я что-то вспомню. Но как я вспомню чужие воспоминания?       Я прекрасно знаю, чувствую, что я не Падме.       — О, у Вас появились щёчки! Как здорово! — едва не прихлопывает в ладоши Агава, перед этим поставив на небольшой столик тарелку с супом.       И я всё думаю об Энакине.       Я догадывалась, что он реален, но, кажется, не готова была это услышать всерьёз. И почему на него так реагирует Сабе?       Кем что Сабе, что Энакин приходилась Падме?       Жидкость стекает по моему подбородку, из-за чего я едва кривлю лицо. Агава тут же спешит помочь мне с помощью салфетки.       Как я ненавижу свою ничтожность.       — Агава.       Её имя вышло вслед за моим тяжёлом выдохом. Даже такие мелочи забирают мои силы.       — Что? Что такое? — начиная ёрзать на месте, оживляется женщина.       В лобной части начинает немного побаливать.       — У меня есть ребёнок?       Есть ли у Падме ребёнок?       — Ты помнишь! — тут же счастливо восклицает она, после чего, притихнув, добавляет: — Вспомнила…       На самом деле, я ничего не помню. Меня просто беспокоит Энакин.       Готовясь сказать следующее, Агава уже меня опережает:       — Кеноби позаботился о них, не веря, что мне удастся вернуть Вас к жизни; сейчас, конечно, трудновато будет выловить его, да вот как он удивится, завидев Вас!..       — Них? Кеноби? — глупо переспрашиваю я. — Господи, я же… ничего не…       Меня хватают за плечи и едва не врезаются лбом в мой лоб, дабы, для убедительности, заявить:       — Всё будет хорошо! Сабе поможет Вам! Как и Оби-Ван!       После чего слабо щипают по щеке, промолвив полушёпотом:       — Память — слишком драгоценная вещь, дабы вернуть её так быстро. За это придётся заплатить своей же усидчивостью.       Какая досада.       А если я ничего так и не вспомню?

***

      Этой ночью я просыпаюсь, понимая, что не могу дышать.       Глаза, что ещё не успели привыкнуть к темноте из-за резкого пробуждения, не могли найти источник то ли беспокойства, то ли надежды на спасение. Руки-ноги, конечно же, ничем не могут помочь, а если учесть ещё тот факт, что данное моё состояние уж чересчур похоже на сонный паралич... откуда я это знаю? Я помню это, тело помнит?       Взор проясняется. Тяжело дыша, я натыкаюсь на чёрную фигуру, подходящую на человеческую. Она словно протягивает ко мне руку в желании придушить меня, однако прекрасно справляется и без прикосновения ко мне.       Я впервые в жизни так хочу встать на ноги. Убежать. Скрыться.       Через силу я резко поворачиваю с хрустом голову и зажмуриваюсь.       Энакин.