Падме

      Одной из самых моих больших побед оказался тот миг, когда я смогла сидеть — не без боли и навязчивого желания залечь обратно, безусловно, однако уже что-то. Некоторые трудности продолжают гордо стоять на своём месте и унижать меня своим существованием, к примеру, мои едва ли не синие и костлявые конечности, похожие на лапы недокормленного пса. Также желудок не желает со мной сотрудничать в полной мере: что-то оказывается в тазике, а что-то хоть и переваривается, но с трудом. Таким образом Агава и Сабе пытаются приучить меня к более рельефной пище, чем до этого. Жевать и тщательно пережёвывать пищу не менее трудно: иногда лицевые мышцы и нижняя челюсть живут своей жизнью, мешая зубу попасть на зуб; из-за этого временами я прикусываю одну из щёк либо язык. Однако теперь приятнее держать ложку самой и самостоятельно вытирать подбородок, чем, как младенцу, безоговорочно соглашаться на чужую помощь.       Агава говорит, что это всё из-за моей упёртости, а Сабе тем временем вообще замолкла, словно бы её мысли явно вне. Либо что-то замышляет. Думает.       Я её понимаю.       Она на что-то надеялась.       Да тело Падме продолжало бороться с незнакомой душой.       — Возвращение к жизни мертвеца не было бы таким гладким, как хотелось бы. Мы буквально вытянули её с того света.       И из-за того у меня появилась привычка подслушивать разговоры — я терпеть не могу, когда мне что-то недоговаривают, и всегда чувствую, когда это происходит.       — «Её» — это кого? Она не Падме, Вы обманули меня и прекрасно об этом знаете! Подарили ложные надежды! При этом зная, насколько она важна нам!       Мои руки и туловище достаточно окрепли из-за того, что я предпочитаю перемещаться на четвереньках, зачастую игнорируя инвалидное кресло, которое, на моё удивление, абсолютно не имеет колёс.       В конце концов, хоть какие-то мышцы должны работать в моём теле, даже если в придачу я натру на руках мозоли.       — И кто же она, ежели не Падме? — елейно уточняет Агава.       Софи.       Меня звали Софи.       — Не знаю, — резко выдыхает Сабе, хлопая, судя по звуку, по телу. — Она забыла абсолютно всё, даже до смеха базовое, что уж там говорить про политические тонкости…       Одним утром, совсем-совсем недавно, я проснулась с этим именем в голове и поговаривала его про себя едва ли не целый день, словно обезумевшая. Тогда же я впервые посмотрела на себя в зеркало — нет, на Падме. Чужие глаза, карие и обеспокоенные, не мои, я смотрю на другого человека не своими глазами.       Но что уж скрывать, представленная мне в зеркале женщина до безумия красива — и даже такая болезненная реинкарнация не смогла погубить то, что сотворила вселенная.       Да вот только Сабе ещё права. Я — не Падме, я — Софи, нагло и незаслуженно занимающая её тело.       — Мне убить её?       Да.       — Что? — недоумевает Сабе. — Вы…       Голос Агавы меняется — никакой мягкости, язык превращается в острейшее лезвие:       — Я создала эту Падме, значит, имею право и уничтожить, раз она отныне не имеет никакого веса, — тошнота тем временем нарастает, как и страх. — Это то, что ты имела ввиду, Сабе, не глазей на меня так.       — Ложь! — тяжёлые шаги, сбивающиеся дыхание. — Я была верна Падме и семье Наберрие даже после её смерти; я охраняла её могилу, дабы её не опорочило ни один жалкое императорское отродье вроде Дарта Вейдера; и именно благодаря мне она снова жива, только вот Вы часть своей сделки нарушили, пообещав, что прежняя Падме будет нам гарантирована!       — Так всё-таки почему же ты считаешь, что это не Падме?       Дурноватая улыбка растягивается на вялых лицевых мышцах.       Сабе чувствует это.       — Вы меня не слушали? — звучит раздражённо.       — Если ты боишься, что её ум куда-то испарился, — не стоит, — елейный тон тотчас возвращается и теперь я окончательно понимаю, что та вся доброта и нежность — красивая обёртка конфеты-кислинки. — Я, как ты сказала, «гарантировала» вернуть прежнюю Падме, но ты прослушала одну важную деталь, когда я говорила об этом, — «с некоторыми трудностями». Я обещала вернуть её с некоторыми трудностями, и поверь, они стоят того, дабы с ними бороться.       Хочется сделать глубокий вдох, дабы подавить желание выплеснуть обезображенный завтрак прямо на пол, да выходит с трудом.       — Я очень на это надеюсь, Агава, — Сабе уходит, судя по звуку, из дома, но не хлопает дверью — она хорошо справляется с гневом и разочарованием.       Начиная учащённо дышать, я пытаюсь отползти от угла, да только спазм в районе груди нарушает мой, казалось бы, простейший план, вызвав тем самым самую противную рвоту в моей жизни, как и агрессивную для моего пищевода, так и унизительную в то же время для и без того до жалости слабого тельца.       — Это тебе намёк, что подслушивать — плохо, — сочувственно улыбаясь, Агава принимается гладить меня по спине. — Похоже, мы поторопились со сменой рациона.       Откашливаясь, я поднимаю на неё залитые ещё не вытекшими слезами глаза.       Вместо привычный лазури в уже родных глазах я вижу янтарь, а стоило мне проморгаться — и след простыл.       — Откуда ты знаешь, что я была здесь? — дрожащим голосом спрашиваю я.       Ухмыльнувшись либо же усмехнувшись, она берёт меня под руки и, словно даже мои кости ничего не весят, несёт обратно к кровати.       Слаба, плаксива и омерзительна. Даже в неведении я так не плакала, как я плачу сейчас, оказавшись лицом к жёсткой ткани, со своей подушкой.       Прости, Падме, за то, что я сделала с твоим телом.

***

      Чтобы заставить работать не только моё тело, но и мозг, Сабе показалось, что идея научить меня общегалактическому языку будет очень даже неплохой, с чем я стопроцентно согласна. Однако я предполагала, что в письме он будет похож на английский, ведь, чёрт побери, я говорю на нём абсолютно так же, как Сабе и Агава, и мы друг друга без проблем понимаем, когда же всё оказалось куда хуже, чем я наивно представляла. Ауребеш — вот, как называется здешний алфавит. Звучит не так, конечно, устрашающе, когда мне наконец решились хоть какую-то долю информации рассказать об этом мире, вселенной и множествах рас, большинство из которых, ей-богу, выглядят как жабы, упавшие в чрезвычайно токсичные помои. Хотя, кажется, такие высказывания подобны расизму в данном мире, поэтому таких дивных ассоциаций вслух я избегаю.       Кто бы мог подумать, что учиться чему-то до ужаса простому может быть таким скучным; впрочем, за неимением лучших вариантов (да и вникать в сей мир уже самое время) это тоже сойдёт. Что касается самого ауребеша, то это похоже на смесь геометрических фигур и иероглифов. Написание их сильных трудностей не вызывает, но это только начало — впереди ещё предстоит научиться читать.       В этот раз Сабе сдаётся мне куда более замотивированной, возможно, разговор с Агавой повлиял на неё — либо же тогда был момент слабости, который обычно — наверное — не настолько ей присущ.       — Всё такая же ловкость в обучении, — широко улыбнувшись, отмечает Сабе. — Я ни капли не сомневалась.       Ну-ну.       — Я хочу быть вновь работоспособной и… и вернуть детей.       Сабе положила свою руку на плечо и чуть сжала её, как будто побаиваясь, что сломает меня.       Чувство материнства будто что-то такое близкое мне, но в одночасье пугающе далёкое. Я много думала о том, что у меня — у Падме — двое детей, крошечных существ, что нуждаются в матери, в Падме и во мне.       Мне нужны мои дети.       — Верните мне моих детей, — шепчу я и прячу лицо в руках.       — Они в безопасности! — горячо убеждает меня Сабе, приобнимая. — Но, к сожалению, не мы.       — Что же с нами? — устало вопрошаю я, убирая руки.       Тем временем их перехватывают и прижимают к груди. Сабе серьёзна как никогда.       — Империя должна быть свергнута до того, как Вас найдёт Дарт Вейдер.       «Имперское отродье» — всё, что пока я знаю о нём. И он посещал могилу Падме.       — Зачем ему меня искать?       — Пока Вам рано об этом знать.       Сабе отпускает мои руки и внезапно встаёт с места, как я ее хватаю за руку и тяну к себе с помощью мизерных остатков своих сил.       — Нет, ты мне расскажешь всё! — повышаю голос и тут же успокаиваюсь, отпуская её руку. — Когда прибудет Кеноби?       — Со дня на день, — сухо информирует она меня, однако усмешку у неё удаётся выдавить. — Понадобились особые связи, чтобы найти его. После некоторых событий он ведёт отшельнический образ жизни и скрывается ото всех.

***

      — Ты действительно вот так вот берёшь и лежишь на этом проклятом песке?       Оказалось, что сны могут информировать тебя куда больше: предо мной теперь повзрослевший Энакин, но всё так же наглый, а вдобавок — по-юношески свирепый.       И вот, если честно, никогда не думала, что встречу настолько симпатичного юношу, не считая его дурацкую косичку, — ах, ну да, это ведь сон! Недолго мне осталось на него любоваться.       — Всю жизнь я видела только два вида песка: загрязнённый водорослями и медузами, а также вмещающий в себя все виды грязи на детской площадке, так что, я даже рада полежать на таком песке, — я хмыкаю, смахивая прядь. — Ты вообще-то тут живёшь, с чего тебе так его ненавидеть?       С надутым лицом Энакин плюхается рядом со мной и поднимает голову.       Мы видим два солнца.       — Он грубый, жесткий, неприятный. Он проникает повсюду, — я начинаю хихикать, но тут же прекращаю, когда слышу следующее: — А ещё он напоминает мне о рабстве.       Приподнимаясь на локтях, я начинаю поглаживать Энакина по голове. Он тут же наклоняется ко мне и кладёт голову на плечо.       — А мне не нравится вода, — неожиданно делюсь я, как будто действительно что-то вспоминаю. — Помню, как однажды я (чуть не) утонула из-за того, что мой надувной матрас перевернулся, а я не умела плавать. Это была явно глупая затея.       — Но ты не утонула, — подняв голову, улыбается он мне.       Я улыбаюсь ему в ответ.       — И тебя не засыпали тонной песка насмерть.       Мы засмеялись в унисон пустынном знойному ветру.       И всё же ты вновь исчезаешь, Энакин, становишься таким ненавистным тобой песком, и тебя нарочно уносит ветер, дабы развеять мой собственный мираж.