Падме

      Всё чаще и чаще я просыпаюсь от того, что чувствую словно бы железную хватку чужой руки на своей тощей шее, что будто раз всего стоит сжать — и я уже дважды покойник. Дышать — трудно, — шевелиться — ещё труднее.       Сонный паралич никогда не бывает приятным. Но я никогда не думала, что его бывает так много за такой короткий промежуток времени; понемногу я начинаю привыкать, игнорируя шумы и навязчивые касания к телу, что едва ли не отдаются болью. Однако я бы не назвала мой график сна неправильным и также не пожаловалась бы на состояние моей психики — она в спячке. Не исключаю моменты редкой слабости, но на то мы и люди, не так ли? Я, как случайно попавший сюда человек, также очень обеспокоена, что я вообще здесь нахожусь. Не помню, кем я была в прошлой жизни, да кажется мне, что там мне было гораздо уютнее, нежели здесь.       В общем-то, мои переживания на лице мало отражаются: оно пухлое и приобрело куда более здоровый цвет.       Я про себя пообещала позаботиться о теле Наберрие — значит, буду держать себя в тонусе, чего бы мне это ни стоило.       Еда со временем становится повкуснее. Тошнота ушла, — пришла тревога. На подсознательном уровне засела мысль, что всё потраченное и ещё непотраченное время на моё восстановление могло пойти впрок, к примеру, я бы уже успела основаться в новом теле сполна и решать, судя по всему, серьёзные проблемы, но, видать, доверие у тела мне ещё предстоит заслужить, раз оно так неохотно мне позволяет двигать конечностями.       В любом случае, меня выручает весьма удобное инвалидное кресло, благодаря которому не беспокоишься о преградах в виде неровного рельефа земли либо же крупного камня. Да только большое количество всяческих кнопок выглядят пугающе, из-за чего осваивание этого кресла проходит куда тяжелее.       — Куда это ты? — спрашиваю я у Агавы, пытаясь аккуратно выползти на кресле из-за проёма, пока та обувается у выхода. — И где Сабе?       Она поднимает голову — выглядит обеспокоенно и даже как-то сердито — и мигом бежит ко мне.       Её угрожающий стан заставляет меня вжаться в мягкую спинку и затаить в секундном ожидании дыхание.       — Всё хорошо, — говорит она таким тоном, что уверовать в её ответ даётся с трудом. — Остался один лишь штрих.       Последнее, что я вижу, — те самые янтарные два ока, окунувшиеся в вязкую тьму, и морщинистую руку, под ногтями которой виднеются червлёные полосы.       Запёкшиеся кровь, — догадываюсь я — даже не успев испугаться.       И вдруг я вижу те самые — голубые — уже такие родимые глаза, да в тотчас словно чужие, ибо вижу я в них совершенно иного человека.       Мои веки лениво закрываются в надежде, раскрывшись, узреть иное, — но нет.       — Ты так вырос, — мямлю я, когда взгляд падает на отросшие златые кудри. — Так серьёзен.       Я приподнимаюсь, моё тело едва повинуется моему желанию. Песок непривычно холоден — я поднимаю голову и вижу, как переливается в вечернюю синеву небо.       Энакин молчалив. Он сверлит меня взглядом, как тогда, когда мы впервые встретились.       «Я не бросала его, — вторю себе, — и не брошу».       — Почему ты молчишь? — боязливо отсаживаясь, я осматриваю его хмурое лицо в поисках такого желанного ответа; вдруг замечаю шрам на его лице, но не рискую дотронуться. — Кто тебя ранил?       Следующее меня застаёт врасплох.       — Помнишь тот день, когда мы поженились?       И, в конце концов, я должна была догадаться, что за сигнал подают мне мои сны.       Энакин — отец моих детей, и именно он есть тот самый ключ, который приведёт меня к драгоценной шкатулке.       Я хватаюсь ткань его одежды и жалостливо протягиваю:       — Энакин, скажи мне, где ты! Что с моими детьми?! Нашими, нашими детьми!       Не ожидая следующего, я вскрикиваю, — Энакин толкает меня в грудь, и я падаю на спину, прозевав тот момент, когда песок начал поглащать меня. В панике и надежде я тяну руку к своему, казалось бы, единственному спасению, но получаю брезгливое и разбивающее то ли мне, то ли Падме сердце:       — Энакин Скайуокер мёртв, — его глаза загораются янтарным. — Как и ты, Падме.       Песок засыпает мне лицо, режет глаза, набивает рот — не вижу, не могу кричать. Рассыпчатый холод окутывает меня, заставляет почувствовать себя такой же ничтожной какой я была совсем-совсем недавно, после чего выплёвывает на твёрдую поверхность, — благо, сон притупляет мои чувства, и падение становится куда более мягким, чем ожидалось. Однако окружённой лавой я не ожидала очутиться; спешу вскочить на ноги, осматриваюсь и хватаюсь за горло, которое душит на сей раз неимоверные жар и духота.       «Мустафар», — что-то щёлкает в голове, и отчего-то я радуюсь. Я что-то помню, точнее — вспоминаю; бегу вперёд, слыша что-то неразборчивое, кажется, мужские голоса на повышенных тонах; спотыкаясь, я глупо хихикаю, наслаждаясь тем, что я могу бежать; меня отныне не пугает ни жар, ни холод, но что-то ранит мою грудь, когда я слышу рёв, звериный и не по-человечески ненавистный:       — Я тебя ненавижу!       Он горит — он горит, пока брат-отец смотрит, смотрит неотрывно, — небось, любуется проделанной работой, своим джедайским мужеством — не лиши жизни, но зато смотри, как корчится от боли твой бывший падаван, как его лицо едва не трескается от болезненных гримас, как обугливаются его отрубленные конечности, как, как, как…       Как он умирает!       — Нет! Нет, нет, нет, нет, нет! — кричу, едва не скатывась с раскаленной горки и падаю на колени, вовсе их не щадя, чтобы вытащить из горячих лап смерти Энакина.       Но я не могу, я касаюсь — и не могу даже сдвинуть его с места. Всё, что мне остаётся смотреть, как умирает Энакин Скайуокер. Я плачу вместе с ним, когда его же слёзы мигом испаряются, не успев и коснуться кожи; я разделяю его боль, позволяя своему сердцу болезненно ударяться о грудную клетку.       Я кричу в последний раз — и мой крик даже не слышен мне самой.       — Предатель! Чудовище! Ты…       Я вскакиваю с места, наваливаясь на него сверху. Его голова гулко ударяется об пол, пока я тем временем пытаюсь подтянуть к своему лицу и вылить резкий наплыв гнева, накопившейся за такой короткий промежуток, через словесную и такую рьяную волну. Я знаю, что мне хочется больше всего, — ударять костяшками до их же безобразия. Не жалеть ни себя, ни того, кого я бью.       — …убийца, — выдыхаю и отпускаю жёсткую ткань.       Это Агава. Это была Агава.       Я дёргаю плечами и принимаюсь отползать от жертвы моего безумия.       Я ведь схожу с ума, не так ли?       — Я знаю, Софи, — я вздрагиваю. — Я знаю.       Она знает.       Слёзы, как тот треклятый песок, щиплет глаза и я, как дитя всхлипывая, молвлю:       — Откуда ты знаешь, кто я?       Улыбаясь, она касается моего подбородка и бережно смахивает слёзы, спадающего на него.       Не сумев подавить надвигающуюся, как бурю, истерику, я рывком прячу лицо в её воротник и открываю миру состояние своей души.       Мне нельзя спать. Я не хочу больше ничего из этого видеть.       Я располагаю свою голову на её плече и, сквозь растворившуюся пелену, вижу знакомую фигуру.       Сабе.       Она выходит из-за кустов — чёрт возьми, почему мы на улице? — и я вижу неестественность в её походке, движениях. Делаю вывод — ранена; мигом отстраняюсь, смотрю с вопросом на Агаву — ответа не нахожу. Всего-навсего смотрит на меня, просто смотрит, смотрит и ждёт.       Нижняя губа дрожит, пока уста приоткрыты в немом кличе о помощи.       Она заберёт тебя навсегда.       — Стой, — говорю, когда Сабе берётся за бластер, покоящийся на её бедре; я протягиваю руку, обращаясь к её подсознанию: — Подбрось его мне.       Сабе хочет мне что-то сказать, но всё, что ей удаётся, — откашляться кровью.       Агава продолжает смотреть. Искры любопытства в её глазах пронзают меня насквозь, ибо это — не страх. Либо она не боится смерти, либо не более чем уверена во мне.       В Софи.       Сабе, шатаясь, доверяется мне — и подбрасывает его. Пробежав взглядом по бластеру, я направляю его на Сабе и, поддавшись чуждой мне решимости, стреляю ей в голову. Я задумываюсь всего на мгновение, но оно волшебным образом испаряется — и я думаю: моя ли это была воля?       Бластер падаем вместе с телом, и я, чувствуя неимоверную тошноту, в который раз смотрю на Агаву.       Снова эти златые колечки, обрамляющую тьму её души.       — Ты сделала правильный выбор, Софи.       Я кричу. Ногти безжалостно впиваются в кожу моего же лица, и я падаю на спину, свернувшись калачиком.       — Тебе нужно переодеться, — хлад её голоса заставляет с ужасом воззариться на неё, продолжая издавать жалкие звуки, уже схожие на вой, нежели на крик, — и снова умереть.       Её взор падает на труп.       Желчь уже начала прожигать пищевод от осознания, как именно она собирается запутать… Оби-Вана.

***

      Я никогда не думала, что увидеть космос окажется так просто: за это надо либо отдать годы обучения, дабы стать космонавтом, либо стопки зелёных, которых я бы никогда не заработала — я даже не помню, работала ли я.       Он красив, огромен — пугающе огромен. Выглядит, как случайные мазки художника не чёрном полотне, а звёзды — как белёсые точки, оставленные обратной стороной кончина кисточки. Так, невпопад; может быть, я была когда-то художником, раз с каким-то дивным трепетом подбираю такие себе метафоры? Страшно — не помнить себя. Но ещё страшнее — что никому до этого нет дела, в этом огромном и едва ли не бесконечном пространстве. И что умерла Сабе — едва ли не просто щипок в связке событий в галактике, который ни на что не повлияет. Однако куда более ошеломляющее, что это было сделано моей рукой, пусть даже и покажется всему свету, что это ничего, да для меня это подобно кресту, который я буду вынуждена носить до конца своих дней и терпеть его тяжесть и зловоние, отдающее кровью и сырой плотью. Смерть не может нести благовониями; я помню, какой запах впервые почувствовала я — примерно такой же, вместе с сыростью и щепоткой тошнотворной пряности. Меня тогда начало пугать, что я появилась не из воздуха, а буквально вытащили из места захоронения и сотворили из обглоданного паразитами скелета давно ушедшую жизнь; что каждый тысячный мой нерв цеплялся с другим нервом, что хлипкое мясо ползло по моему скелету, скульптурируя наново то, что когда-то жило и дышало…       Мне иногда страшно представлять, как умерла Падме. Возможно, смерть изувечила её тело перед последним её вздохом до неузнаваемости.       Как ничтожно человеческое тело! Временами кажется, что то, что мы храним в себе, помимо внутренностей, заслуживает куда большего, нежели такой хрупкой оболочки — не фарфор, но всё так же недолговечна и обманчиво красива.       Я была бы только рада вернуть Падме её тело, честно-честно. Не хочу больше умирать, рождаться, возрождаться — раствориться хочу.       Ведь быть снова человеком — неимоверно больно.       — Куда мы летим? — я слышу свой неживой голос и сама же от него корчу лицо в неприязни. — К этим… Органам?       У меня нет сил допрашивать Агаву — ни моральных, ни физических. Я её подозреваю — этого достаточно.       — Да, в Альдераан, — в удивительно весёлом тоне отвечает мне Агава, сидя подле так называемого дроида, который как раз и управляет данной железной банкой, удивляющей меня своей скоростью передвижения в космическом пространстве.       Это как чёртов истребитель по скорости, мать его, если даже не быстрее.       — С Падме у них были очень хорошие отношения. К тому же у них её дочь, — продолжает вдруг Агава, непринуждённо причмокивая. — Видишь ли, весьма чудное местечко для существования…       Меня забавляет и одновременно отчего-то печалит тот факт, что ко мне обращаются в третьем лице, из-за чего возникаю:       — То есть я… не Падме? Как и говорила Сабе? Тогда зачем я… вообще здесь? Почему мертва Сабе? Я этого не хотела.       Я чувствую внутри себя свой собственный Мустафар и впервые искренне хочу взять Энакина за руку, прижаться и почувствовать осознанность.       — Я хотела, — оборачиваясь, цедит Агава. — И ты, в глубине души, — тоже.       Мерзкая манипуляторша! Она не может знать, даже подозревать, что я чувствую!       — Тебе не нравится, когда тебя недооценивают, — она заговорчески улыбается и поддаётся вперёд, блеснув едва в заметном мгновении настоящим и неподдельным безумием. — Возможно, в этом с покойной Амидалой вы весьма схожи.       Я цокаю языком, отворачиваясь. Это самый настоящий газлайтинг, которому я поддавалась, поддаюсь и буду поддаваться лишь потому, что у меня нет другой альтернативы.       В порыве ярости от чувства несправедливости и разочарования я пытаюсь встать в который раз на ноги под надзорческим взглядом Агавы, скинув с себя одеяло, но тут же терплю поражение, которое явно происходит не по моей вине — не успев даже нормально встать на свои обе конечности, я с испуганным «ох» осознаю, что под напором чего-то явно потустороннего падаю на пол, при этом едва не прокусив себе язык, ибо нехило так ударилась верхней часть своего хиленького тельца.       Пережить падение больше морально, чем физически, удаётся без серьёзных последствий, и, еле сдерживаясь от нецензурной брани, со слезами на глазах от обиды рявкаю в не к месту радостное лицо Агавы:       — Это ты сделала?!       — Ты не любишь, когда тебя недооценивают, — её улыбка растягивается едва ли не до ушей при следующей фразе: — Тогда докажи мне, что ты заслуживаешь ходить.       Я ударяю кулаком по полу, из-за чего на меня перепуганно оглядывается дроид, и уже не сдерживаюсь:       — Будь ты проклята, старая ты сука!       Тошнотворный смех начинает звенеть с её сухих губ, когда её ноги лениво переминаются в мою сторону.       Хочется оглохнуть.       — Твоя ненависть ещё слишком приторна, — меня хватают за сальные волосы и грубо поднимают вверх. — Может быть, Сабе была права? Может…       Не дав ей договорить, я отталкиваю её, вовсе не рассчитав силы, отчего она едва ли не влетает в стену по ту сторону каюты, из-за чего я начинаю сомневаться, что подобное вообще было в моих силах. Она буквально отлетела.       — Ты меня недооцениваешь, — я пытаюсь снова встать на ноги, но меня тут же припечатывает к стене, едва ли не к потолку.       В панике я понимаю, что мне перекрыла кислород неизвестная мне сила. С другой стороны, бояться мне нечего — вряд ли в интересах Агавы меня душить. Я ей нужна, как и она мне, но с некоторыми неприятными дополнениями.       — Думаю, будет убедительнее, если я тебя немного видоизменю.       Поспешив убрать руки со своего горла, я судорожно осознаю, что сейчас снова поцелуюсь с полом и на сей раз уже выставляю их перед собой, когда падаю наземь — приятнее не становится, но зато ничего не ломаю.       И тут же я вскрикиваю — удар приходится по великолепному лицу Падме, что сейчас страдает из-за моей глупости и немощности.       Удар по скуле. По другой скуле.       Удар по руке. По другой руке.       Удар по ноге. По другой ноге.       Удар по ребру. По другому ребру.       Удар… и снова удар.       Я пытаюсь смотреть сквозь стекло, как сменяется созвездие за созвездием.       Как сказочно!..       Или это уже у меня в глазах созвездия от боли?