Узник и леди.

– У приговорённого есть последнее желание! – Объявил глашатай, находясь на помосте перед эшафотом. Сигурд стоял и спокойно смотрел на петлю, предназначенную для него. « Сигурд, позволь помочь, и ты будешь свободен! » « Нет, демон. Ещё не время. » « А когда будет? Когда ты решишься бежать, будешь вздёрнут! » « Дождись самого последнего момента, помоги мне исчезнуть от людских глаз на некоторое время. Нескольких лет вполне будет достаточно, чтобы обо мне забыли. » Демон ворчал, но согласился. Ничего другого ему не оставалось. Если же он нарушит клятву, то может сгореть. Крестик на его плече всё ещё жёг кожу. – Что ты хочешь напоследок? Сигурд опустил взгляд: – Хочу лишь одного, – затем поднял голову и посмотрел на собравшуюся на площади толпу. – Слушайте: Всевышний произнёс свой приговор, Его ничто не переменит; Меж нами руку мести он простёр И беспристрастно всё оценит. Он знает, и ему лишь можно знать, Как нежно, пламенно любил я, Как безответно всё, что мог отдать, Тебе на жертву приносил я. Во зло употребила ты права, Приобретённые над мною, И мне, польстив любовию сперва, Ты изменила — бог с тобою! О нет! Я б не решился проклянуть! Всё для меня в тебе святое: Волшебные глаза и эта грудь, Где бьётся сердце молодое. Я помню, сорвал я обманом раз Цветок, хранивший яд страданья, - С невинных уст твоих в прощальный час Непринуждённое лобзанье; Я знал: то не льбовь — и перенёс; Но отгадать не мог я тоже, Что всех моих надежд, и мук, и слёз Весёлый миг тебе дороже! Будь счастлива несчастием моим И, услыхав, что я страдаю, Ты не томись раскаяньем пустым. Прости! – вот всё, что я желаю... Сигурд дал волю слезам, но голос его не дрожал. Он смотрел на притихшую толпу и ждал... осуждения, презрения, но никак не: – Ты прощён! – Ты прощён! – Ты прощён! И не один раз звучали эти слова, но, что должно свершиться, то свершится. Палач накинул петлю ему на шею. Хоть узник и получил прощение, казни ему не избежать. Петля туго охватила шею. … Дункан вошёл в камеру, в которой Сигурд так долго ждал своей казни. Отрубание головы позволило бы его душе очиститься, но комендантша заменила его на виселицу. – Лучше никакой матери, чем такая. Ха, а он был прав. Когда-то он, Здесь, в это самое мгновенье, Сидел, тоскою удручён И ждал судьбы своей решенье... – Эта боль ещё долго не пройдёт. Если он когда-нибудь сумеет совладать со своим демоном, его жизнь переменится к лучшему. Надеюсь, как убийцу, я его больше не встречу. – Я так понимаю, вы теперь комендант. Дункан повернул голову. В камеру вошла Даная, помощница комендантши, а теперь уже его. – Ты права, Даная. – Ваша мать... – Она пыталась убить целительницу, которую вызвала к себе. Я убил её. – Что прикажете делать? – На её столе должен быть приказ о моём назначении на должность коменданта. Найди его. Это важно. Её похоронить. – Он придержал девушку. – Прошу, сожги мой плащ. И её тоже. Прах развей по ветру. – Так похоронить или сжечь? – Лучше сожги, но так, чтобы никто не видел. Не хочу, чтобы об этом судачили. Даная поклонилась и, прежде чем покинуть камеру, бросила: – Тебе — тебе мой дар смиренный, Мой труд безвестный и простой, Но пламенный, но вдохновенный Воспоминаньем и — тобой! Я дни мои влачу, тоскуя И в сердце образ твой храня, Но об одном тебя прошу я: Будь Ангел смерти для меня. Явись мне в грозный час страданья, И поцелуй пусть будет твой Залогом близкого свиданья В стране любви, в стране другой! Дункан подошёл к ней и за руку втянул обратно в камеру. – И долго ты собиралась скрывать? – Вы поначалу были обручены с целительницей, а потом, когда вы расстались, я уж не хотела навязываться. – Взгляд её опустился. – Да и кто я такая? Всего лишь помощница коменданта. Дункан слегка приподнял её голову за подбородок. Их глаза встретились. – Вот именно — помощница. Пожалуй, я был неправ, когда не обращал на тебя внимание. – Они слегка коснулись губами друг друга.