Воспоминания, приносящие боль

Чашка выскальзывает из ослабших пальцев и с громким треском разбивается, соприкоснувшись с полом. Комаэда опускает взгляд и долго-долго смотрит на беспорядок, а затем плотно сжимает губы, сдерживая смех, рвущийся из горла. Так вот… Так вот каким он был. Перед глазами мелькают картинки из прошлого, и после каждой появляется стойкое тошнотворное чувство. А ещё безумно хочется плакать. От безнадёги. — Комаэда, ты как? Что-то случилось?! Однако времени на самокопание ему, конечно, никто не даст. Стоит чему-то плохому случиться, как Хаджимэ уже тут как тут. Другие Осколки Отчаяния шутили между собой, что он следит за ними на постоянной основе. Вот только сколько в этой шутке было правды — совсем другой вопрос. Наверное, даже слишком тревожный. — Всё в порядке, — хрипло отвечает парень и отнимает взгляд от осколков и тёмной жидкости, расползающейся по кафельному полу. — Прости за беспорядок. Такому идиоту, как я, даже посуду доверить нельзя. — Комаэда… — Я уберу. — Он давит из себя кислую улыбку и присаживается на корточки. — Можешь спешить по своим важным делам, Хината-кун. Он проводит кончиками пальцев по большому белому осколку, и в голову приходит совершенно сумасшедшая мысль. Если он прирежет себе горло, если заденет артерию — это ведь гарантированная смерть. Его не спасут. С губ всё-таки срывается презрительный смешок. Нагито и не хочет быть спасённым. Он сжимает будущее орудие убийства — слишком крепко, чувствуя, как острые края впиваются в ладонь. И это даже приносит облегчение. Радость. Почти возбуждение. — Комаэда, посмотри на меня. И снова он. Всё никак не уйдёт, не оставит его в покое. Комаэда с трудом подавляет ярость — потому что даже сама мысль о ненависти к Абсолютной Надежде утягивает в пучины чёрной ненависти к себе. Поперёк горла встаёт комок. Парень с трудом отрывает взгляд от пола и смотрит в лицо Хаджимэ. Такой непримечательный, так сразу и не скажешь, что перед тобой стоит обладатель всех Абсолютных талантов. Однако есть в нём что-то очаровательное. Что-то, что выбивает почву из-под ног. Комаэда до ужаса слабый. Возможно именно поэтому он сейчас смотрит на Хинату, затаив дыхание, чувствуя, как горят щёки. Такое отвратительно приторное чувство. Хочется ещё. — Смотрю, — в конце концов выдавливает из себя несчастный Комаэда. Хаджимэ слабо улыбается ему в ответ, и в следующий момент происходит что-то совершенно невероятное — его тёплые, грубоватые ладони накрывают ледяные руки Комаэды. — Отпусти, — мягко просит он, и парень подчиняется почти в ту же секунду. Осколок со звоном падает на пол, и несколько капелек крови обагряют стекло. На место минутного помутнения приходит тупая боль, волнами расползающаяся по телу. — Отпустил, — вновь повторяет Комаэда. — Ты вспомнил? — Хината рубит с плеча. Он вообще никогда не любил ходить вокруг да около. Такая чудесная черта. Страшная. Комаэда чувствует очередной приступ тошноты и зажимает руками рот, наклоняясь вперёд. Ещё не хватало, чтобы его вырвало перед Абсолютной Надеждой. — Я… Я пойду, — сипит он, силится подняться на ноги, однако не может, потому что что-то удерживает. И нет, это совсем не чувство стыда или долга — это рука Хаджимэ. Твёрдая, непреклонная — Комаэда понимает, что ему не ослушаться. Он послушно оседает обратно на землю, позволяя Хинате трогать себя. Он и правда такой слабый. — Покажи руку. Комаэда протягивает её и раскрывает ладонь. Рана неглубокая, а всё равно чертовски болит. Только вот боль эта скорее душевная, а не физическая. — Ты ведь вспомнил об Осколках, да? — не отрывая взгляд от пореза, спрашивает Хаджимэ. Комаэда только усмехается — судя по тону его голоса, он и так уже обо всём догадался. Остаётся только согласиться. — Да. — И ты поэтому схватился за осколок чашки? Остаётся только согласиться. — Да. — Тебе больно? Остаётся только согласиться. — Да. — Комаэда, пожалуйста… — Хината-кун, могу я кое о чём попросить? — Хаджимэ осекается и неуверенно кивает. Комаэда расплывается в безумной улыбке. — Убей меня. Эта фраза звучит слишком громко в пустом помещении. И, кажется, эхом отдаётся в ушах Хаджимэ. Он дёргается, словно его только что ударили, и приоткрывает рот, чувствуя, как ярость заполняет его изнутри. — Что ты несёшь? — Он почти шипит. Где-то на краю сознания проносится мысль, что ему нужно быть добрее и мягче к Комаэде. Возможно, стоит применить один из Талантов и успокоить его. Но Хината только поджимает губы. Сейчас он Хаджимэ Хината и никто другой. — О, разумеется. — Комаэда вздыхает и хлопает себя по лбу. — Как я вообще мог додуматься попросить что-то у тебя. Простишь ли ты такой мусор за столь неосторожные слова? — Комаэда. — Или мне нужно вымолить у тебя прощение? Если хочешь, я встану на колени. Могу вылизать твои ботинки. Стерпеть побои. Что угодно. — Комаэда… — Или я могу убить себя сам. Мне не сложно, честное слово. Противно немного, но лучше уж я сделаю это сам, чем заставлю это делать тебя. Абсолютной Надежде не пристало якшаться с таким скотом. Прости, что отнимаю у тебя время. — Прекрати! На мгновение в помещении повисает почти звенящая тишина. Комаэда замирает, забывая, как дышать. По телу расползается приятное тепло. Вот только не его собственное — это тепло чужого тела. Тела Хинаты. Он чувствует, как чужие руки крепко обвивают его, пальцы зарываются в копну белёсых волос. Нос улавливает такой знакомый запах. И он заполняет всё сознание Комаэды. Так хорошо. Так приятно. Вот бы… вот бы пожить ещё чуть-чуть. — Комаэда… Нагито, — шепчет Хаджимэ, поглаживая его по голове. Медленно, размеренно. Хочется зажмуриться и мурчать от удовольствия. — Прекрати, прошу тебя. Кто же знал, что даже Абсолютная Надежда может сломаться? Абсолютная Надежда? . . . Нет, не Надежда. Хаджимэ Хината, ученик резервного курса. Такая же жертва, как и все они. — Не противно меня касаться? — тихонько усмехается Нагито, утыкаясь носом ему в плечо. — А должно быть? — Не знаю, — честно отвечает Комаэда. — Поэтому и спросил. Хината только качает головой и крепче сжимает его в своих руках. Нагито неуверенно прижимается к нему, закрывая глаза и позволяя себе раствориться в новых ощущениях. Так странно. Всё тело покалывает. Так тепло. Руки у Хаджимэ сильные и в то же время осторожные. Он так бережно держит Нагито, как будто боится сломать его в любой момент. Так… мирно. Впервые за долгое, долгое время в голове нет ни одной плохой мысли. Неужели… неужели он правда так хотел умереть?