Flame

      Он смотрит на неё с широко распахнутыми ярко-синими глазами, в ночных сумерках казавшимися наэлектризованными — пронизанными током насквозь, пронизанными током вплоть до каждого миллиметра, вплоть до каждой крошечной частички.       Смотрит — и не может поверить; поверить в то, что происходило сейчас, поверить в то, что он видел сейчас — потрясающее до самых глубин души зрелище, внезапно, но так уверенно и легко — поразительно свободно, затрагивающее определённые струны сердца.       Ведь перед ним — перед Тошинори, почти что застенчиво сидевшем в комнате на краю кровати, едва ли освещённой тусклым светом лампы, была она.       Его девочка, его прекрасная и милая, такая до боли красивая девочка, что сердце Яги замирало — замирало на мгновенье — или даже больше, прежде чем забиться ещё сильнее; сильнее, чем раньше, сильнее, чем когда-либо.       Когда Изуку так повзрослела? Когда она стала такой, что… теперь от неё невероятно сложно оторвать взгляд — настолько, что быть Всесильным Яги проще — гораздо проще, чем не смотреть на свою девочку.       …и уж тем более — ничего не делать с этим фактом, сидеть смирно и тихо дальше, нарушая ночную тишину лишь тяжёлым дыханием, плавно — точно по маслу, соскальзывающим с губ вместе со словами:       — Иди сюда, моя девочка. Иди ко мне, моя прекрасная Изуку.       Он облизывает губы судорожно, нервно — Мидория — такая послушная, такая хорошая, подходит к нему в то же самое мгновение, в ту же самую минуту, ни капли не раздумывая.       В каждом движении Изуку есть уверенность, пронизывающая её от кончиков пальцев и до головы — до кончиков нежно-пунцовых от смущения ушей. Но в каждом действии, в каждом случайно брошенном взгляде и, казалось, в каждом вздохе Тошинори — наоборот: сомнение, скованность, неуверенность.       Потому что целовать губы своей бывшей ученицы, сминая их в своеобразном и страстном танце, в слабо выраженной борьбе за превосходство; забираться пальцами — ледяными от ночной прохлады, резко контрастирующими с тёплой кожей Мидории, под её ночную рубашку; наслаждаться моментом, каждой его секундой, выпивая из губ Изуку все соки — неправильно, совершенно неправильно.       Но так соблазнительно, но так воодушевляюще, когда стоны Мидории напоминают Яги о его молодости, заставляют чувствовать себя таким же молодым и страстным, как и Изуку, отчаянно цепляющаяся за плечи Яги — её единственное спасение от жара, пожирающего изнутри.       …и верная погибель, настоящая смерть для Тошинори — прикосновения, ответные сладостно-горькие стоны Изуку, с очередным, с новым передвижением, лежащая теперь под Яги — под его большим и тёплым, способном покрыть её полностью, телом.       Тошинори сжимает крошечные и обманчиво слабые руки Мидории в своих — шершавых, мозолистых на ощупь — и так сильно отличающихся от прекрасных, самых прекрасных во всём мире, рук Изуку.       В его девочке прекрасно всё: начиная от каждого пальца, от каждого неровного — но абсолютно не портящего Мидорию, шрама, и до всего тела — запретный плод, но в то же время — медовый, пропитанный сладким чувством предвкушения, грех.       И Яги, распрощавшись навсегда со своим былым обликом — со Всесильным, наконец-то может позволить себе согрешить.       В конце концов, противиться этому невозможно — не тогда, когда тело Изуку, отзывчивое и молодое, полное сил, умоляет его о прикосновениях беззвучно, безмолвно, но так чётко и ясно — так поразительно ясно и чётко, что Тошинори откидывает собственные мысли в сторону, как можно дальше — туда же, куда он бросает одежду Мидории, прежде чем…       Губы Яги пересыхают, а во рту — за ровным рядом неестественно белоснежных зубов, казалось, становится слишком жарко, слишком пустынно, чтобы сглотнуть свинцовый ком, скопившийся в горле.       Ведь Изуку — раздетая, смотрящая на Тошинори абсолютно преданным, почти по-щенячьему преданным взглядом — прекрасна, чудесна, замечательна — еще больше и ещё сильнее, чем до этого.       Поэтому Яги не думает дважды — не думает вообще, перемещая свои руки на мягкие и небольшие — но такие идеальные, словно созданные лишь для его ладоней, груди Мидории, вздыхающей тяжело, дышащей хрипло.       Тошинори скользит взглядом выше — к ярко-красным, искусанным от предвкушения и возбуждения, губам Изуку — губам своей обожаемой девочки.       Но он не позволяет задерживаться на одном слишком долго — ни в коем случае; скользит пальцами вниз, всё ниже и ниже — по животу Мидории, по её прессу — вызывает приятную дрожь у Изуку, невнятное и очаровательное бормотание, прежде чем уставиться на самое прекрасное во всём мире зрелище.       Бёдра Мидории — мягкие и нежные, несмотря на спортивное телосложение Изуку — результат тяжёлого и долгого труда, результат всех стараний этой юной и хрупкой на вид девочки, украшенной созвездиями из веснушек с ног до головы, и наоборот: с головы до ног.       Яги готов целовать каждую, целовать все её веснушки — крошечные рыжие точки, образующие собой целую Вселенную и целый мир Тошинори, в котором есть только несколько вещей из сотен тысяч возможных.       И это — его девочка; его сладкая, его любимая Мидория, и заманчивая влажность между её потрясающими и сочными бёдрами, побуждающая Яги в очередной раз переместить свои пальцы, но на сей раз — гораздо ниже, чем ранее, откровенно наслаждаясь беспорядочно срывающимися с губ Изуку стонами.       В конце концов, Мидория — и то, насколько удовлетворённой она чувствует себя в объятиях Тошинори, самая лучшая награда за всё, что Яги сделал за свою жизнь.       Поэтому, спроси у него однажды, согласился бы он пройти через всё заново ради того, чтобы быть любимым и любящим человеком в будущем, то Тошинори не думал бы дважды, выбирая очевидное…